Александр Костюнин: Дагестан. Дневник поездки. Главы из книги. Продолжение

 143 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Итак… Родом я из Карелии, из прекрасного уголка на Северо-Западе России, дивного края лесов, озёр, скал, рек и водопадов. Родным языком моей матери является язык карельский. Однако в советские времена запрещали общаться на нём. Да, именно запрещали…

Дагестан. Дневник поездки

Александр Костюнин

Главы из книги. Продолжение. Начало здесь

Дагестанский язык

— Ты уразу держишь?[1]
— Да.
— На каком языке?

В арабском языке «словарь» и «океан» обозначены одним словом «qаmйs».[2]

Все основания для того есть…

И очень важно выбрать крепкую, ладную шхуну, которой нипочём девятый вал, шквалистый ветер; которая с уверенностью может пересечь любой океан, словарный в том числе.

Какой язык выбрать для рассказа о Дагестане?

Аварец, не раздумывая, предложит аварский, кумык будет всячески ратовать за кумыкский, даргинец станет запальчиво перечислять достоинства своего, родного, даргинского языка… Рутульцы, ногайцы, лезгины, азербайджанцы, бежтинцы… У них — свои языки. В Дагестане чуть не в каждом ауле, ежли не особый язык, то уникальное наречие… Мало того, у аварцев, плюс ко всему, ещё традиционно сложился «бол мацI» — «язык войска», на котором они общались между собой во время боевых походов. Дагестан — Гора языков!

Ветхозаветное предание гласит: когда Всевышний нёс по небу в хурджине языки, чтобы раздать людям поровну, то зацепился за вершину скалы в Дагестане, хурджин порвался, и языки высыпались целой горстью. Поэтому их так много в этом уголке земного шара. А ещё на протяжении веков дагестанцы сменили несколько систем письма: клинопись, «хазарское письмо», «гуннское письмо», затем использовался арабский алфавит, потом его перевели в соответствии с кавказским произношением — получился «аджам», позже латиница, и, наконец, остановились на «кириллице». Несколько раз предпринимались попытки найти единый ключ к пониманию, одну языковую систему координат. В итоге языком межнациональным, языком политики, литературы, любви, дагестанским языком стал русский.

Сохранив на небе звёзды, горцы выбрали себе единое солнце.

Вот на дагестанском языке и решил я писать об удивительной Стране Гор.

— Раз! Два! Три! Как слышите меня? Приём! Как понимаете? — проверка связи.

Ну, раз понимаете, — поехали!

Впереди нас ждёт много интересного, парадоксального…

Новое поколение горцев выросло уже на русском языке, в школах учили на нём. Что касается разговорной русской речи, слэнг практически отсутствует. Русский язык учили как иностранный, на лучших литературных образцах, по первоисточникам неискажённым — «академический вариант». (Не раз данное обстоятельство заставало меня врасплох: кунаки начинали страницами декламировать Пушкина, Лермонтова, водитель маршрутки в Махачкале походя завернул фразу из Фонвизина…) Мой знакомый, Мухаммед из Гуниба, заканчивал МАИ в Москве. Приёмная комиссия на экзамене по электромеханике, получив его работу, попросила прямо при них написать несколько букв, сверяла почерк. Думали, списал. Молодой человек ведь из Дагестана, а почерк каллиграфический и… вызывающе грамотно.

А вот единых терминов, названий населённых пунктов в Дагестане не существует. Даже в официальной переписке! Каждый чиновник, народом избранный, руководитель сельской и тем паче районной администрации придаёт названию села, природным явлениям, утвари — всему! — звучание, ласкающее слух именно его тухума… (Шпионам там делать нечего, обучить их невозможно, они сразу себя выдадут!)

***

Итак…

Родом я из Карелии, из прекрасного уголка на Северо-Западе России, дивного края лесов, озёр, скал, рек и водопадов. Родным языком моей матери является язык карельский. Однако в советские времена запрещали общаться на нём. Да, именно запрещали… Даже между собой. Даже в повседневной жизни. Сначала просто делали замечание, потом брали наивного говоруна на заметку, и маленький, неброский ярлычок «националист» портил человеку карьеру и саму жизнь. Ладно, язык… Настоятельно отговаривали при получении паспорта указывать какую-нибудь национальность, кроме «русский». Со мной тётенька-инспектор терпеливо беседовала, объясняла, что записать «русский» будет правильней, лучше для меня и для всех. Она дважды заворачивала мою анкету вместе со мной, отправляла домой «хорошенько подумать, посоветоваться с родителями», доверительно поглаживала по плечу… Я столь же деликатно, уважительно, так же мягко настоял на своём, и в графе национальность записал «карел», хотя мой отец чистокровный русак, волжанин… Почему? Непростой вопрос. Карелы — вымирающий народ (для этого государство приложило много сил). А меня, как и всех русских, возмущает неправедность… У нас обострённое, более тонкое чувство справедливости от природы (это не «плюс», не «минус», особенность такая). Возможно, для того, чтобы отдать свой голос в защиту слабого, эдак поступил. (Это сейчас так думаю, в шестнадцать лет думать нечем.) У моей жены ситуация проще: мама латышка, отец карел. Естественно, по паспорту, она… русская.

Я просто счастлив, что времена поменялись.

Сегодня никого не интересует, кто ты по национальности — даже графы в паспорте нет. Изучай свободно любой язык… (Eжегодно 21 февраля по инициативе ЮНЕСКО отмечается Международный день родного языка.) У нас теперь карельский преподают в двух школах!

Когда повзрослел, начал больше, системней читать, открыл интересную особенность: языки, расы, народы, вера изменяются не только, и не столько под воздействием властного «хочу-не хочу». В мире существуют таинственные, более могучие тектонические силы. Глобальные изменения под воздействием их заметны лишь на отрезке веков. И, самое интересное, бесполезно искать, кому эти новшества на руку. (По секрету скажу, никто не рад — ни те, кто вынужден покидать родину, ни те, кто встречает гостей: «Понаехали!»)

Тост от Гасана из Рутула:

Давайтэ випьем за чистую Маскву!
Чтоби всэх вигнали — грузинов, азиков, армян, дагов, чеченов…
Чтоби асталысь толко ми — русские!..

Отчего так происходит?

Загадка.

В Ветхом Завете сказано, что когда-то была одна вера, один язык, один народ… Люди плодились, множились, самоуверенность их росла, и однажды они решили в городе Вавилоне построить башню до неба, дабы не зависеть больше от козней Бога с его потопом. Люди возомнили, будто сами могут стать равными Богу… Господь наказал самонадеянных, неблагодарных людей. Он разрушил башню, рассеял людей по свету, разделил их языками, национальностями, вероисповеданием, цветом кожи, чтоб они перестали понимать друг друга и никогда больше не могли объединиться в худых замыслах против него.

Однако, похоже, процесс начал раскручиваться в обратную сторону.

По данным ЮНЕСКО, в мире около 7000 языков. И в среднем исчезает по одному языку в два дня. Пройдёт ещё лет пятьдесят и…

Что-то похожее уже начиналось в СССР.

Партийные вожди пытались смешать национальности, сформировав единую общность «советский народ».

— Кем был Адам?
— Конечно, советским человеком.
— Почему?..
— Только советский может разгуливать без штанов и считать, что он в раю.

А покуда этого не случилось, пока все звёзды не переплавились в одну чёрную дыру, либо вторую лунищу, мне захотелось попасть в российский Вавилон — край языков, национальностей, легенд, преданий, адатов и мудрости — в Дагестан. Я шагнул за порог своего дома не столько себя показать и мир посмотреть, — познать себя. В чужом доме побывать — в своём гнилое бревно увидеть.

Для того дорога и дана, чтоб души вниманье не дремало.
Человеку важно знать немало, потому дорога и трудна.
Человеку важно знать свой дом. Весь свой дом, а не один свой угол.[3]

Языки, языки…

Завидую полиглотам, преклоняюсь пред знатоками.

А ведь каждый дагестанец свободно владеет двумя-тремя языками. Следовательно, для них и свой многослойней, ёмче. Как бы я хотел… В школе, начиная с пятого класса, изучал, штудировал, зубрил, грыз английский. В итоге: «карандаш — э пенсил, парта — дэск, девушка — чувиха». Если б не фильм «Джентельмены удачи», даже этого бы не знал. Нас учили так, чтобы оказавшись во вражеском плену, мы ничего не могли выдать даже под пытками. Ездить за границу на танке, иностранный язык не нужен. Про изучение карельского я рассказывал. А русский… Постигаю его полсотни лет и конца-края не видать. Это космос какой-то, вселенная бесконечная!

Ещё по дороге в Дагестан сильно переживал: смогу ли установить коммуникационные связи с местным населением. Настраивался находу изучать восточные языки и боялся одного, чтоб не получилось, как в старом анекдоте:

Японский гид хвастается перед группой советских туристов:

— Все японцы холосо знают лусский язык. Я его тозе знаю отлисьно. В день я изусяю по десять слов. В год полусяется тли тысси сэссот пядисят слов. И всё это я делзу вот тут, — показывает на голову, — в зопе.

 

Однажды в Бежтинском районе, пытаясь спастись от зноя, я забрёл в горный омут, студёная вода — по щиколотки, по колени… выше, выше… А! По… по-яс…

— Холодно, ё-п-р-с-т! — а сам про учёбу ни на секунду не забываю. — Гасан, как по-аварски будет «Ё-п-р-с-т»?

— Есть пробелы в аварском, бэлый пятна. Но я тебя понял хорошо…

Признаться, аварский язык меня поразил сильнее других: он напоминает треск рассыпавшегося подшипника, скрежет шестерён по металлу в коробке передач. А ведь гуканье матери грудничку на аварском — слаще мёда. Став взрослым, джигит не придумает лучше, как в любви девушке объясняться именно на аварском. Стороннему наблюдателю покажется, что парень захлёбывается, с дикцией нелады, меж тем его избранница в жизни ничего приятней, мелодичней не слышала и давно ждала этих певучих слов. Для стороннего уха «скрежет», а это родной язык мастера поэтического олимпа, великого Расула Гамзатова.

Зря боялся, что не поёмёмся… Собеседники мне попадались большей частью деликатные, при необходимости переходили на русский, добиваясь полного уразумения. Когда поездка по районам завершилась, Абдула тонко польстил мне:

— Ты похудел.

— Честно?

— На азербайджанском скажу — не поймёшь. Поклянусь по-русски: бля, буду!

***

Непросто постигнуть Дагестан.

Он порой сам себя «не догоняет». Зачастую соседние сёла «выражёвываются» по-своему, но горцы всегда принимают, считаются, уважают собеседника.

Каждый цветок Дагестана настолько уникален сам по себе, так ярок, душист, что кажется рядом, в одну вазу, уже ничего поставить нельзя. Однако, собранные вместе, они гармонируют, дополняя друг друга. Медосбор с альпийских лугов, с горного разнотравья гораздо целебнее, вкуснее, богаче на вкус, чем с одного вида трав. В итоге из несочетаемого получился богатый букет, имя которому Дагестан.

Примечания:

[1] Ураза (тюрк.), рузе (перс.), саум (араб.), 30-дневный пост у мусульман в месяце рамазане. Восходит к древнеараб. культам. Условия поста регулируются Кораном (сура 2): мусульманин должен воздерживаться от пищи, питья, игр, зрелищ в течение дня до наступления темноты. Обязателен для всех верующих, кроме детей до 7 лет, больных, беременных женщин, безумных, путешествующих. Пост, прерванный из-за болезни или путешествия, надлежало возместить в другое время. В связи с тем, что мусульманский год лунный, рамазан, а следовательно, и У. каждый год приходится на разное время года. В некоторых сёлах Дагестана мула принимает решение о начале У. самостоятельно и потому даты не совпадают. (В селе Халматюр Бабаюртовского района в 2010 году У. объявили на день позже.)

[2] Наибольшее распространение в мусульманском мире получил словарь Фирузабади (XIV век) «Al-qаmйs al-muhiT» (Океан океанов), с тех пор в арабском языке слово «qаmйs» — «океан» означает также «словарь».

[3] Виктор Берковский «Закон дороги простой».

Династия педагогических пророков

— Сколько в вашем селе людей с высшим образованием.
— Не знаю. В шляпах ходит семь человек.
Ахмедхан Абакров

Я на пришкольном участке общеобразовательной школы селения Падар Дербентского района. Лето — пора школьных каникул, время относительного затишья. Отложены до сентября указка, мел, классный журнал…

— Гя-гя-гя, — призывно кричит директор школы куда-то вдаль.

И к нему с радостным гоготом примаршировала, поднимая пыль, стая домашних гусей.

— По голосу меня узнают, — улыбнулся он.

 

— Исрафилов Фахретдин Ахмедханович, 1954 года рождения. Высшее образование. Директор средней школы. Окончил Дагестанский государственный педагогический институт, математический факультет. С 1976 года по нынешнее время работаю педагогом, пошёл по стопам отца и мамы. У нас в семье Исрафиловых семеро детей: пятеро братьев, две сестры. Все педагоги, причём шесть человек работают в нашей школе: Азитдин Ахмедханович, Тажитдин Ахмедханович, Асбет Ахмедхановна, Ильмутдин Ахмедханович, Залитдин Ахмедханович, Зумруд Ахмедхановна… Все работаем… Общий педстаж семьи составляет триста двадцать три года. Отец у меня работал долгое, до-о-олгое время заведующим…

— «Директором», — поправляю я.

— Нет заведующим. Раньше «директором» не говорили. После восьмого класса он окончил Дербентское педучилище и стал преподавать алгебру. Не хочу сильно хвастать, но мои родители были грамотными. Из братьев я самый младший.

— Вы директор, а братья слушаются вас? Не помыкают: «Молодой, ничего не понимаешь…»

— Да вы что, вы что… Такого у нас не бывает. У меня завуч по учебной части на первых порах тоже заявляла: «Это твои братья! Как могу требовать с них отчёт по классному руководству?» Понимаю её: им неохота вовремя представить, в годах они. Но если ценят-уважают меня, как директора, значит, должны пример показать, школа — наше общее».

Работаем, я не хвастаю: не отстаём от других школ… ЕГЭ сдали: ни одной неудовлетворительной оценки нет. Проверяющие делают замечания: «У вас дети слишком воспитанные». Могу поклясться, нет ни одного курящего ученика. Нет такого. А их у нас триста шестьдесят два. И в комиссии по делам несовершеннолетних никто не состоит. Лет пять назад была мода на железки… Собирали, откручивали, отламывали — получали деньги. В селе украли канализационный люк. Инспектор с участковым, первым делом, — к нам в школу. Торможу их: «Хорошо, но вы стойте, наблюдайте, я сам всё выясню, доложу». У каждого педагога свой метод… Подошёл к ребятам по-свойски: так-так-так… Они сразу мне: то-то-то.

— Как это по-свойски?..

— Я служил в показном полку артиллерии, в ГСВГ (группа советских войск в Германии) Год служил. И там у нас никакой передышки не бывало. Минута — в минуту, секунда — в секунду. Наша батарея по всем показателям держала первое место: по боевым, по чистоте, по строевой. Командир спрашивал — надо отвечать… Обдумывать времени не давал: «Ты так?!. Давай, давай, давай…» И здесь выложили откровенно. У меня свой метод — анонимный. Обычно дети в селении всё про всех знают, но не выдают. Распечатываю на принтере список учащихся класса и каждому школьнику — отдельный лист с вопросом: «Кто это сделал?» На анонимном листке ни подписей, ни дат. Просто галочку рисуйте… Они отмечают, а я потом вызываю героя:

— Э, слышь, результаты. Полюбуйся.

— Детектор лжи.

— …и сразу раскрываются. Исключительно работает.

В итоге на закрытом совещании в районной администрации участковый доложил: «У директора Падарской школы следует поучиться раскрывать преступления». Вас удивило наше подсобное производство: гуси, утки, куры… Наверняка, возник вопрос: «Куда деваем продукцию?» В школьную столовую. Это и воспитанию пошло на пользу: раньше кошку видели — измывались… Сейчас котята-гусята спокойно растут. Дети к ним с уважением. Ухаживают.

Много, конечно, зависит от уровня мастерства педагогов.

В этом году мы решили провести ЕГЭ среди преподавателей по всем предметам, устроить тест по психологии, выставить баллы. Это не положено, поскольку они имеют диплом государственного образца, но сами преподаватели решили: «Выпускные классы отдавать наиболее опытным, знающим».

— Тест учителям?

— Да. Я согласился. Действительно, многие заканчивают коммерческие вузы, и психологию, педагогику не проходят. Мы с психологом составляем тест: вопросы из Интернета берём, сами придумываем, чтобы выявить их способности к педагогике. Один наш выпускник еле-еле окончил школу, поступил на исторический факультет и по каким-то кривым линиям с приказом приехал на работу к нам.

Я ему ласково:

— Дорогой мой, ты же не преподаватель! Пойми.

— Нет, мне надо!

Отец его пришёл:

— Надо…

— Не получится из него педагога.

— Почему?

— Он в школе плохо учился. Раз. Общаться с детьми, с коллегами не может… Думал, достаточно кое-как простоять, сорок пять минут продержаться. Здесь не армия: «Солдат спит — служба идёт!» Когда мы бьёмся над тем, чтоб повысить эффективность каждой минуты урока. Один раз ему талдычу, второй… Прилюдно обсуждаем. Не понимает. В итоге мы с завучем внедрили календарно-тематическое планирование, поурочное планирование, посещение уроков… Через месяц он подал заявление по собственному желанию: «Извините, я понял, это не моё место. Спасибо». А если ему не помочь определиться, себя как специалиста погубил бы, и детей… Сколько ни учи сову, соколом не будет.

Раньше отрядам присваивали имена героев далёких или вымышленных: отряд имени Олега Кошевого, отряд имени Павлика Морозова. А я восемь отрядов назвал в честь ветеранов-учителей. Восьмой класс носит имя моего отца. И когда рапорт дают: «Отряд имени Исрафилова Ахмедхана Ахмедпашаевича», Джамбалаева Джамбала Кадыровича, отряд Набиева, отряд Назирова…

И ребят, и учителей это стимулирует.

— Педагогические пророки вашей школы?

— Да, да, да…

А что, может действительно нужно начинать с создания собственных пророков: близких и понятных.

***

P. S. Перезвонил Байрамбек:

— Александр, салам! Извини, сразу к делу: с какого возраста можно стать Президентом России?

— ?.. Байрамбек, красавчик, тебе уже можно.

— Да, нет… Я не для себя. Человек экзамены сдаёт в Москве, позвонил. У нас в учительской Интернет отключен.

— Сразу не отвечу.

— Посмотри и перезвони.

Хабар начальника УГРО[1]

Сотрудникам милиции, погибшим при исполнении, посвящается

«Если не я за себя, то кто за меня?
Если я только за себя, то зачем я?»
Гиллель Вавилонский

За время службы довелось мне участвовать в разных операциях, но освобождение из чеченского плена наших ребят стоит особо…

В девяносто шестом я работал начальником угрозыска Магарамкентского РОВД. Часть людей из нашего отдела были откомандированы на административную границу с Чечнёй и несли службу там, на закреплённом участке у села Гамиях. Материалы служебного расследования показали: «15 января 1996 года в 17.06 к блокпосту подъехала автомашина марки УАЗ-3741. Из фургона выскочили троё неизвестных. Угрожая оружием, захватили четырёх сотрудников милиции, увезли в сторону Чечни».

Я отказывался верить случившемуся…

Чеченцы и дагестанцы — родные братья. Братья навеки! Со времён легендарного Шамиля. Теперь, когда в Кремле всё смешалось и предлагали брать суверенитета, сколько утащишь, нам Грозный стал ещё ближе. Напрямую в бандитские разборки Масхадова с Россией мы не влезали, но «разборки» превратились в войну. И если фронт был в Чечне, тыл — в Дагестане, в каждой аварской, даргинской, лезгинской семье.

Есть у меня скользкий знакомец — Дауд, чеченец дагестанский. Когда его задержали, я в показаниях помог немного… И он не то, что отрабатывал… Бывший спортсмен, неоднократный чемпион Союза по боксу, авторитетный человек и здесь, и там… В Чечне его сильно уважали. Он снабжал их оружием всю войну.

Сижу как-то у него в гостях в Хасавюрте, и тут он, ни с того ни с сего, предлагает:

— Давай прокатимся в Ичкерию.

А там вовсю война…

— Ты чё? Больной?

— Да мы взад-вперёд, на экскурсию.

Уболтал. Границу пересекли засветло. Российский дивизион установок «Град» располагался на опушке голого леса. Дауд вызывает командира. Краснощёкий такой, жирный, пыхтя, выруливает к нам.

Дауд ему с ходу:

— Командир, вот десять тысяч баксов, — пачку протягивает, — а вот координаты: сделай залп, восемьдесят ракет.

Тот берёт деньги, не спрашивая, что за координаты:

— Ты меня-яяя знаешь!..

— Пуск — через два часа.

— Разницы нет, — у самого рожа лоснится добычей.

Воистину: «Для кого — война, для кого — мать родна».

Мы сидим в Хасавюрте в кафе, ровно через два часа — залпы ракет «земля-земля». Дауд ухмыльнулся:

— По своим отрабатывает… Сгоняем ещё разок к этой свинье?

— Ле, ты что, б!.. нас после этого… самих… взорвут!..

— Не взорвут, поехали.

А у ракетчиков командир уже бухой… Дауд наезжает на него:

— Мы с тобой как договаривались? Восемьдесят пусков!

— Сделал… брат.

— Не сделал. Семьдесят. Я сам считал! — врал внаглую.

Командир засуетился, на красной лысине выступил пот, и набухшая капля сползла под тяжестью…

— Восемьдесят, брат. Все запустил!

— Нет, семьдесят. Верни две штуки.

— У меня их уже ёк…[2]

— Как хочешь, возвращай.

— Давай… скажи, что-нибудь другое сделаю. Отработаю!

А тому только этого и надо:

— Ладно… Десять оставшихся запустишь по этим координатам.

Через два часа залпы накрывают вторую российскую часть.

Весёленький междусобойчик! Вот так воевала Красная Армия.

Своим работникам я, по согласованию с начальником РОВД, категорически запретил применять оружие. По исламу: если чеченец убьёт меня, в рай не попадёт, зачем же я стану стрелять в него?

Братья-мусульмане платили взаимностью…

Служебная проверка подтверждает: ничто в тот день не указывало на обострение ситуации: «…с 08.00 до 17.00 через блокпост, в сторону села Гамиях, проследовало пять автомашин, две — в сторону Чечни. В 12.17 на пост пришёл житель села Центорой: обратился за помощью в выделении транспорта. Водитель служебного уазика сержант Омаров выехал с ним на территорию Чечни, оказал необходимую помощь».

Какая муха укусила чеченских орлов?!

Взять в плен наших солдат-милиционеров!.. Мы все ездили на ту сторону не раз, их тоже сюда свободно пропускали… Не то, чтобы пресекать переход границы, наоборот, помогали местным жителям, простым людям. И — на тебе…

Одурев от бессонницы, мы сутками искали пропавших ребят. Мотались с начальником РОВД в Хасавюрт — все сведения из Чечни стекались туда. Оперативники докладывали: «У этого полевого командира нет, у того нет». Ну, никаких следов! И ещё Дауд пришёл с очередными хабарами: «Там мне — так сказали, а там — вот так, но мы их из-под земли достанем…»

— Дауд, «из-под земли» не хочу. Может, я с тобой в Чечню смотаюсь?

— Опасно.

— Хоть опасно, поеду.

Мой начальник Мамедов вспыхнул:

— Не, ты что? куда?

— Поеду. Сколько будем сидеть, сказки слушать? Тут не знают, там не знают. Клянутся, божатся: «Найдём, узнаем слэд, взарвём, атбирём!»

— Тебе что, больше всех надо?

— …Наши — в плену-уу!!!

— Смотри, я за тебя не отвечаю.

— Не нужно за меня никому отвечать. Решение — моё!

Дауд с утра до вечера — со мной. Очень добросовестный оказался чеченец. Редкий чеченец! В благодарность за то, что помог ему однажды… Кормил, поил, возил. На его машине всю Чечню объездили. Буквально. Летали на бешеной скорости по снежным горам-долинам. Утром выезжаем — вечером назад. Я в гражданке.

Он предупредил:

— Возвращаться нужно засветло! Не успеем выскочить до темноты, никто нас спрашивать не будет, уничтожат.

Дорога жёстко задиралась вверх серпантином. Вечернее рыжее солнце металось у виска слева направо. Разбрасывая из-под колёс мёрзлые камни с грязью, мы мчались, как водопад по ущелью, как ветер, краем узкого каменистого пояса. Слева от нас синела пропасть, справа скалы вставали над скалами. Едва проскочили узкое место, за спиной глухо загудел камнепад — снежная лавина лениво съехала, поглотив дорогу.

Обычно Дауд с бандитами на чеченском разговаривал, мне переводил. Дней десять уже колесили, надоело:

— Ле, Дауд, так не бывает: ты с ними говоришь на своём, тебе отвечают, я — не в курсе… Мне их байки осточертели. Каждый раз одно и то же: «то сделаем», «это сделаем». На русском говорите, чтоб я понимал.

В следующий раз Саламбек — масхадовский боевик, пацан, лет двадцати пяти, не старше, перетянутый крест-накрест оружием — ну с таким важным видом толковал с нами… с та-кииииим го-но-роом… Взбесило меня.

Полопотали на своём, и Дауд опять мне:

— Поехали…

— Нет, так не пойдёт. Мы же договорились — на русском. Саламбек, вы сколько заданий давали — мы выполняли. Кроме того, ладно я, Дауд вам помогает… Всю войну. Ты чё, мы сколько к тебе ездим, ты пацан молодой, издеваешься над нами: «Завтра», «послезавтра»…

— Я их не видел.

— Ты описываешь наших ребят и сам: «Не знаю, не видел!»

— Просто так сказал.

— Просто так не сказал ты… Одежду одного описал, какой внешне — говоришь. Откуда можешь знать? Это наш работник, сержант. Он больной. У него с сердцем серьёзные проблемы. Саламбек, я подполковник милиции. Помоги хотя бы больного вызволить… Я пойду вместо него. Потом договаривайтесь, о чём угодно. Подполковник ведь выше сержанта?!.

— Я не знаю, не решаю, я посмотрю…

Ну, что с этим абреком будешь делать?..

Мы — к Турпавали, начальнику контрразведки Масхадова. Он дружески похлопал меня по плечу и сладко запел:

— Полковник, знаю, ты воинам Аллаха помогаешь. Мы в долгу не останемся. Слово горца! Назови полевого командира, с землёй смешаю чеченское село, но их выручу.

Я обрадовался. Разве тут не обрадуешься…

По всей Ичкерии до одури круги делаем, наконец, узнаём: «Солдаты в отряде у Эби — Большого Асламбека». Сломя голову мчимся к Турпавали.

— У Эби!

— Точно?

— Точно не могу сказать, мне сообщили: у него.

— Решу.

К Турпавали две недели мотаемся — результата нет. И его «решу» на поверку — словоблудие одно. Тьфу!

Министр внутренних дел ЧРИ [3] Казбек… Махашев, что ли… Здоровый такой, весёлый… Радушно принял, как все они:

— Братья-земляки-ии, вассалам аллейкум! обнимаю вас. Главное — не волнуйтесь. Вы, подполковник, приезжайте завтра в форме, обратитесь к населению по телевидению.

Приезжаю в форме.

Министр свёл с замом, тот — с начальником Управления уголовного розыска — Хамзатом. Тоже здоровенный такой…

Мы с Даудом — к нему. Опять расспросы:

— Что? Где? Кто?

— Четырёх ребят взяли на границе…

И вдруг этот Хамзат взбрыкивает, агрессивно так:

— Ты чего в форме приехал?

— Министр ваш сказал.

— Вах!.. Ты выйдешь отсюда… самого заберут. Чего нам формой российской перед глазами!.. — выскочил из кабинета.

Я — Дауду:

— Объясни ему, ещё раз начнёт, такое отвечу… мало не покажется. Я в гости к нему приехал, в его кабинете нахожусь, а он стращает…

Вернулся Хамзат:

— Обращение по телевизору не получится. У Эби их нет. Сегодня-завтра соберу информацию. Узнаю, где.

Дауд имел прямой выход и на Аслана Масхадова. Мы — в Гудермес.

Он заскочил в штаб, я остался на улице ждать. Смотрю: пленные российские солдатики в драных рубашечках на колючем ветру… Зимой! Копают траншею, отопление тянут. Над ними — автоматчик. Прям, как в фильмах про эсесовцев. А в трёхстах метрах — российская армия… Тут же у штаба русские женщины воют. Пробиваются на приём к президенту Масхадову, за пленных сыновей просить…

Выходит из штаба Дауд, я ему:

— Не перегибаете ли вы палку с русскими?..

— Ясыри? [4] Это собаки — не люди. Гяуры. [5] В соседнем селе, в хлеву у моего брата на цепи молодые русские девки прикованы. Их дерёт любой. Ахх-ха-ха… Хочешь — заедем… Угощаю!

— Давай — к делу.

— Аслан хочет познакомиться с тобой лично. За помощь обещал наградить высшим воинским орденом Чеченской Республики Ичкерии — «Честь нации».

— Пусть поможет ребят найти. Это и будет награда.

— Ну, как знаешь… А что касается твоих подчинённых, пообещал решительно: «Где бы ни были — найдём, освободим. Своих — сурово накажем, сгноим!»

Однако сколько мы ни ездили, никто не помог. Вышли на Хаттаба.

Эмир ибн Аль Хаттаб — фигура колоритная. Он же Ахмед Однорукий, он же Чёрный Араб. Смуглый такой, длинные вьющиеся волосы, чёрная перчатка на правой руке. В селении Ведено у Хаттаба роскошный дом, параболическая антенна (в то время у нас ничего подобного не было). На этот раз со мной был зам главного ваххабита Дагестана с бородой; борода в Чечне служила пропуском. (С бородой езди, куда хочешь!) «Борода» с Хаттабом между собой хабарят на арабском. Долго, изнурительно. Изредка ваххабит переводит. Смысл прежний: «Сделаю, найду, спасу, поеду к Радуеву, Масхадову. Пока не знаю, где они, но буду искать… Отобью! А вы — помогите мне».

Якши![6]

За ношение оружия мы задержали араба. Хаттаб попросил освободить его и отправить домой в Иорданию, назвал своего человека на границе:

— Ему передайте, остальное — не ваши проблемы.

Я вывожу наёмника из камеры… Вот такой араб — тридцать килограмм весом:

— Собирайся, едем!

— Куда?

— К маме.

— Нэ поеду…

— Почему нЭ поедешь?

— Воэвать хачу… К Хаттабу назад хачу.

— Хаттаб тебя не желает… Уезжай!

— Умирать хачу.

— Умирать?

— Да.

— Видишь люстру. Верёвку принесу, вешайся здесь. Мы тебя похороним на мусульманском кладбище. Здесь роскошное кладбище… С почестями похороним, по блату…

— Вах! Зачем такое гаваришь?.. Нэльзя.

— Почему нЭльзя?

— В ад пападу.

— Ну, раз не хочешь в ад, вали отсюда…

Тридцатикилограммовый меня уверял: «Нигде так салдат нэ резал, как здесь у Хаттаба. Сто, сто… Голова атрезал, как баранам. Падвал всэ забиты плэнных!» Я брезгливо поглядывал на больного фанатика: война, точно чёрная дыра, притягивает тёмные силы; наёмники издалека чуют смерть, как вороны падаль, и с карканьем слетаются на запах.

Мы доставили араба на азербайджанскую границу. (Там ребята-лезгины за бакшиш и теперь перевозят людей.) Для интереса у старшего осведомляюсь:

— А как ты их?..

— Сплавляю по реке за сто долларов… Недавно Радуева сопровождал.

Два месяца я не прекращал поиски… Звонок от Хаттаба был неожиданным:

— Нашёл! Завтра будут передавать.

Начальник РОВД выслушал мой доклад:

— Сам поеду! Хочу с Хаттабом сфоткаться.

Боевую медальку, видно, захотелось…

Хаттаб отдал наших бойцов. В благодарность начальник подарил ему кинжал с золотой насечкой. Грязных, вшивых, измождённых ребят отвезли по домам. Расспрашивать их сейчас не имело смысла. Они отрешённо смотрели в никуда… Словно не радовались.

Неприятно сознавать, но, похоже, вместо братских отношений Дагестану отвели роль очередной юной невесты, которую матёрый жених строго выдерживает в углу за занавеской, пока сам гульбанит с гостями на свадьбе… Хотя какая там, к шайтану, свадьба без магари?! [7] Это — зина! [8]

Лишь спустя несколько дней, под нажимом, крайне неохотно бойцы рассказали нам… в скупых красках… Про ад в чеченском рабстве… Про кавказское гостеприимство братского народа!.. И меж собой дали мы клятву: в плен больше не сдаваться.

***

В августе девяносто шестого генерал Лебедь подписал Хасавюртовские соглашения. (Почему-то меня это даже не обрадовало.) Мышки прогнали кошку и распоясались окончательно…

А вскоре у нас произошло настоящее ЧП.

Бой на том же блокпосту в районе села Гамиях: «Есть убитые. Одного забрали в плен». От Магарамкента туда — не близко… Приезжаем ночью с полковником Мамедовым на место. Фонарём свечу: такая каша!.. Мешки с песком в пробоинах, гарь, убитые… Лейтенант Ярахмедов, совсем недавно в нашем отделе, попал в плен. Мужественный парень такой… Стажёр мой.

Выяснилась ещё неприятная новость: один опер, подонок, как заваруха возникла, сбежал:

— Ссс-сука!!! Нет тебе места в органах. Свободен!

— Не испугался я… я — за помощью… — сам в глаза не смотрит.

— Сволочь! Ты ребят оставил. С оружием драпать! И не вернулся…

Часа четыре прошло с момента перестрелки. Наш работник, участковый, мальчишка совсем, при нападении отстреливался из пулемёта. Трясу его за грудки: «Что? Ка-ааак!?» Путается в показаниях, у самого руки дрожат. Ходуном ходят. Я горячий ствол — в ноздрю… По его информации: подъехали чечены на КАМАЗе, хозяйничать начали. Лейтенант Ярахмедов сделал замечание. Его скрутили, бросили в кузов. Он успел скомандовать: «Огонь!» Завязалась перестрелка. Двух «чехов» подстрелили, двух ранили… Те машину от блокпоста отогнали, стали запугивать: «Сдавайтесь, не то всех положим». Участковый в ответ из «красавчика» выпустил магазин, второй вставил, на седьмом патроне заклинило… Растерялся: повторно передёрнул, патрон — наперекос… Спасло то, что духи дрогнули, отступили.

— Извини, брат, — я твёрдо положил руку ему на плечо.

Он горько заплакал…

— Нюни развесил… слюнтяй! — вставил свои «три копейки» начальник милиции.

Я вытащил его за грудки на улицу:

— Ле, Мамед, не болтай! Парню впервые пришлось… по живым людям стрелять… В такой ситуации неизвестно, кто как поступит. Не трогай его. Он — герой! Из четверых один остался, отстреливался. Другой бы на его месте, может, руки поднял.

 

Это был первый бой между дагестанцами и чеченцами на границе. До сих пор никто никогда по землякам не стрелял.

Чечены буквально заставили нас вытащить кинжал из ножен…

А лейтенанта… нужно было срочно! выручать.

Я протоптанной тропинкой — к Дауду, с ним — к Саламбеку… (У самого нервы ни к чёрту.) В очередной раз сорвался:

— Саламбек, ты надоел, ты… пацан! Ладно, меня не уважаешь… Ты к своему чеченцу точно так же относишься. Ты… чего издеваешься?! Вы говорите: «братья, братья-дагестанцы», сами нападаете. В один день такой кулак получите в лоб, мало не покажется… Во все стороны.

— Что могу делать?

— Как что?! Две недели к тебе езжу… И — без толку!

Как-то Хаттаб попросил переправить боевика за кордон. Им оказался Саламбек.

— О! Перетянутый!.. Так это тебя будем в канализацию спускать?

Сидит, надувшись, паук пауком, весь оружием крест-накрест увешан. Молчит.

— Куда собрался с пулемётом? Ты чё? Ненормальный, что ли? Ещё бы на танке приехал! Мало того, себя подставляешь, ты нас подставляешь. Если тебя здесь заберут, Хаттаб решит: мы сдали. И нашего парня кончит.

— Что, я без оружия поеду?

— Разумеется, без оружия. Нам грубиянов не надо… мы сами грубияны!

Привожу его к себе в Магарамкент, в отдел милиции:

— Саламбек, если по вашей логике поступать, я тебя сейчас должен взять за шкирку, кинуть в «обезьянник»[9]. Ты боевик… Ты как со мной разговаривал там?.. Там!!! А?!

Куда только гонор делся! По-блед-нееел весь… Решил: действительно его хочу закрыть.

— Да не ссы… Не нужен ты мне. Мне надо лейтенанта вытаскивать. Из-за него тебя, гниду, терплю…

Ночью Саламбека переправили за кордон.

Приезжаем к Хаттабу. Охрана меня знала. Лениво махнули:

— Нет его. Ждите на дороге.

Белое солнце, похоже, застыло в зените… Редкие отары кучевых облаков белыми миражами проплывали в небе. Наяву нынче встретить отару — большая редкость. Война.

Час сидим в раскалённой машине, два. Видим: вдали пыль. Летит.

У Хаттаба на правой руке пальцы обрезаны, так он трёхмостовый КАМАЗ одной левой водил. Мечтал всё: «Мне бы русскую технику, американское обмундирование, я с любой армией воевать смогу». С ним обычно от силы один охранник. Хаттаб никого не боялся… Его все боялись. Увидел нас, остановился, выходит, опять начинает «муть» разводить…

В сердцах зло бросаю Дауду:

— Может помочь — пусть поможет. Впустую ездить больше не буду. Плевал я…

И тут Хаттаб на!.. русском:

— Слюшай… Магарамкентский РЭВЭДЭ нам не помогает.

Сколько до этого общался, не знал, что он по-русски понимает:

— Хаттаб, мы тебе постоянно помогаем. Просил араба освободить — освободили, машину перегнать — перегнали, Саламбека за кордон переправили. Что ещё должны? Открыто воевать на твоей стороне? Хоть лопни, не сможем… Всё для тебя делали. А ты обещал мне парня — не нашёл: «Завтра да завтра».

— Слюшай, не горячись… На Востоке так нельзя! Так в гостях не разговаривают… — глянул на часы, — О! Время намаз творить.

Подъехали к дому. Бородач-нукер [10] меня подталкивает:

— Пошли!

— Я не умею.

— Нужно.

— Ле, я ж тебе русским языком говорю: не умею. Когда наклоняться, что говорить…

— Нет, надо делать. Хаттаб обидится.

— Пусть хоть трижды обижается!

— Твой начальник был, делал намаз.

— Пускай.

Хаттаб опять подключается:

— Слюшай, так нельзя… Мы мусульмане, должны соблюдать Коран. Молиться не будешь, я вам не помогу.

— Хаттаб, наш лейтенант, и Коран читает, и всё соблюдает. А я… слово даю: вытащи его, начну намаз совершать для себя. Клянусь.

Ничего не ответил, ушёл в дом.

Охрана зашипела:

— Что хозяин велит — делай.

— Ле…

После молитвы Хаттаб подвёл меня к машине.

— Смотри мой КАМАЗ, ни одной царапины…

— Хаттаб, у тебя сотни КАМАЗов. Может, к блокпосту на другом приезжали?

— Не мои люди были… Назови командира — силой отберу.

Сила у Хаттаба действительно была. И ещё была какая-то непонятная влиятельная рука. Хаттаб сам удивлялся:

— Раз попали в окружение. Ну, такое плотное. Блокировали нас русские и сидят, не наступают, не обстреливают… С темнотой отправляю людей в разведку. Возвращаются: «Хаттаб, беда! Птичка не вылетит! Пропали мы, пропали гуртом…» Уже поклоны били Аллаху: «Вай, конец пришёл». Ночь молились. На рассвете разведка докладывает: «Нет никого». «Как нет?» «Так, нет». Скрытно прочёсываем лес: ни одного уруса, никакой техники. Разблокировали нас и оставили. Мы аккуратно уходим в горы, опять вооружаемся, опять нападаем. Так было раза три-четыре. До сих пор не знаю, кто русским команды даёт? По вашему телевизору врут, что я наёмник. Я не наёмник. Наоборот, я свои деньги вкладываю сюда… Газават — священная война с неверными. Если погибну — попаду прямо в рай!

Вот такой больной был на голову.

— Война кончилась, Хаттаб. Найди парня… клянусь: вывезу тебя отсюда. Никто не тронет.

Думал, хорошее предлагаю, а он:

— Слюшай, не надо меня вывозить.

— Ле, война кончилась, тебе что здесь делать? А?!

— Здесь останусь. Будет грозненский аэропорт работать, сам улечу в любое время.

— Всё одно, помоги! Мы тебе помогали!

— Помогу, клянусь, — он приложил правую руку к груди. — А где твой Мемед-начальник? Чё трубу не берёт?

— На работе.

— Почему сюда не сам едет, мы договаривались.

— Тебе какая разница? Обязательно полковник нужен?

— Мемеду, значит, не интересно.

— Ладно, скажу, приедет.

Я к начальнику:

— Поехали, парень там! Месяц томится… Хаттаб тебя звал.

— Нет!

— Поехали, ты ведь фоткался с ним, чё боишься?

— Сказал, не поеду.

Каждый раз при встрече Хаттаб настойчиво вспоминал про начальника милиции. В очередной раз я вернулся из Чечни и Мамедову — вопрос ребром:

— Собирайся!

— Нет! Он хочет меня в заложники взять…

Имя Чёрного Араба для всех ваххабитов было свято. По первой его просьбе они готовы были сами отдаться, не то что приказ не выполнить. А тут не могут одного лейтенанта разыскать…

Поговаривали, якобы Хаттаб забирал людей в плен, месяц-два выдерживал, время тянул. Сам выходил на родственников, торговался: «Я знаю, где он. Готов помочь, конечно, не бесплатно». Ему несли щедрую мзду, помогали. Доил людей без конца. И своих, и чужих. Во всяком случае, главе администрации села Первомайское он так и заявил: «С боем освободил твоего наследника». А сын всё это время сидел в его зиндане [10].

Если действительно так — не традиционный это ислам. Близко к исламу не идёт. Мой дедушка, правоверный мусульманин, учил: «Если тебя даже бьют, не отвечай злом на зло!»

Однажды по телевизору показали российских ребят-контрактников. Они боевиков убивали, уши отрезали и для коллекции — в банку со спиртом. (Ельцин ещё хвастливо заявил: «Наши ребята себя в обиду не дадут!») Хаттаб, на следующий день после злополучного репортажа, отправил людей к российскому командиру: «Продай мне этих телезвёзд. За ценой дело не станет. Сколько хочешь?..» Командир назвал цену. Договорились: он отправит их завтра, как бы в поиск, по согласованному маршруту. Надо было видеть, с каким слащавым удовольствием и горящими глазами Хаттаб рассказывал:

— На следующий день ждём, эти двое идут… Мы их не убили… уби-ваааа-ли. Аллах-акбар!

И подарил мне видеокассету на память.

Правда! Аллах велик!

Только Аллах у нас с Хаттабом разный! Вера — если умирают с именем Бога на устах, а если, прикрываясь именем Его, режут — это обычный бандитизм! Но, как бы собака ни была погана, ей океан не испоганить.

Горит внутри!..

Не могу молчать…

Здоровых молодых ребят, спецназовцев, командир продал. Я в отделе кассету показывал, наши не могли смотреть.

Приказал:

— Нет, смотрите! Чтоб знали, что творят выродки…

Жгло в груди. И не было слёз…

Я выехал на берег грозного Каспия.

Море закипало, тучи слетались, откуда невидимо, ходили мрачной круговертью, словно боевой хоровод во время зикры[12]. Холодный ливень наотмашь хлестал землю и море. Каспий… почернел от горя!

А «молодой» из головы моей… сердца не выходил: «Хорош наставник… нечего сказать… Парня не уберёг!» Мысль эта нестерпимо терзала, мучила с каждым днём сильней и сильней: «Он-то и есть мне настоящий брат, истинный кунак. И вот сейчас мой кунак… в руках головорезов». Временами сознание норовило спрятаться от повседневности… Я вспоминал задушевные откровения лейтенанта: он всё мечтал сад возродить заброшенный… отцовский… У него крошечная дочурка, жена скоро второго должна родить. Был у них. Как мог, морально-материально поддержал…

Они-то молодцы… Ллле-е! А что делать мне?.. Мне-то… что?!!

Не отдавая себе отчёта, с какой целью, поехал вечером в родное село. Ноги сами вели… Гладкие каменистые ступени указывали путь. Тесная улочка побежала вверх, изогнулась, пропала во мраке и снова, по ту сторону мечети, вынырнула на жёлтую луну.

Вот и низкая тёмная сакля алима…[13]

Абусаид-Хаджи…

***

…Ночные звёзды гасли, зарождался новый день.

С минарета муэдзин [14] пропел азан [15] к молитве. Начальник УГРО вышел в сад, совершил омовение, поднялся на глинобитную крышу родительской сакли, расстелил старый дедовский коврик и впервые опустился на колени. Закрыл глаза. Земное отступило. Он остался наедине с Аллахом. Никогда прежде не доводилось ему читать Коран. Не хватало свободного времени, знаний… а скорее — внутренней потребности. Не знал ни одной суры и сейчас лишь исступлённо, как клятву, повторял:

— Бисмиллахи рахмани рахим… Во имя Аллаха милостивого и милосердного!

В мозгу его, слово за словом, пульсировало услышанное ночью от алима: «Человеку без веры холодно… Зажги в душе огонь и согрей им своего кунака». Снова и снова всплывали в сознании герои старинной легенды, поведанной мудрым аксакалом.

Был у хунзахского хана заведён для пленников коварный метод расправы. Он приказывал раздеть непокорного, нагим отправлял на скалистую вершину и там оставлял на всю долгую ночь. Холод, вьюга, ветер злючий налетали на одинокого беззащитного человека, обрекая на мучительную верную смерть. «А тот преступник, — ядовито усмехался хан, — который увидит восход солнца, получит в награду свободу».

И жили в те далёкие времена два мужественных юноши. Одна судьба была у них, и они, как левое и правое крыло орла, неразлучно парили над жизнью. Не было во всей округе горцев более преданных священной дружбе. И когда один из кунаков стал жертвою хана, когда стражники сорвали с него одежду и повели крутой узкой тропой к месту казни, другой крикнул ему вслед: «Держись, друг! Обязательно держись! Я на соседней вершине разожгу костёр, он согреет тебя!»

Юноша замерзал на ледяной скале, прощаясь с родным аулом, нечем было ему укрыться от злой стужи, и вдруг сквозь чёрную тьму увидел он далёкий огонь. Жар от него дотянулся до иззябшего тела, до его замерзающей души и согрел. Всю ночь до самого рассвета, ни на миг не погаснув, горел костёр дружбы.

Утром изумлённый… смирившийся хан освободил стойкого горца…

Абусаид-Хаджи учил:

— Пусть вспыхнет в сердце твоём нур-джан — свет души, пусть освещает тебе путь нур-эд-дин — свет веры. Зажги пламя в душе и согрей им своего кунака.

***

Мы ещё целый месяц искали парня. Без сна, без роздыха. С его братом ездили. Пусто. А потом один чеченец мне шепнул:

— Его сразу, на второй день, взорвали… Хаттаб приказал.

— Как взорвали?..

— Под утро скончался раненый — племянник полевого командира. Вашего привязали к дереву, сорвали чеку и — гранату в карман…

У-уффф… фуууу…

Я спешил согреть… не успел.

Вот так…

Но мы… мы слово своё скажем…

Сердце дагестанца закалили, как амузгинский клинок.

К девяносто девятому году, благодаря «воспитанию» Хаттаба, и я, и работники нашего отдела милиции стали… сильно другими. Мы уже не считали отморозков, которые с оружием в руках вламывались в наши дома, братьями. И оказалось, национальность здесь ни при чём. Когда в западной и центральной части Дагестана радикалы подняли ваххабисткий мятеж — народ их не поддержал. А чеченских сепаратистов, вторгшихся на землю узденей [16], разгромили. Мятежники ослушались легендарного Шамиля, который завещал потомкам «быть верноподданными царям России и полезными слугами новому нашему Отечеству.

Воля народов сильнее оружия.

Земле нужен мир.

В тех жарких боях вместе с жителями Дагестана бок о бок сражались и мирные чеченцы, и русские… и Аллах! Потому победили. Тогда я усвоил для себя, что Дагестан и Чечня — тоже Россия. И этот урок географии я не забуду никогда.

Аллах-у акбар![17]

Примечания:

[1] Хабар — рассказ, молва, слух;

[2] Ёк — нет;

[3] ЧРИ — Чеченская Республика Ичкерия;

[4] Ясыри — пленные;

[5] Гяур (араб. аль-кяфирун) — неверные, кафиры — понятие в исламе для обозначения неверующих в Единого Бога и посланническую миссию хотя бы одного из пророков ислама;

[6] Якши — нареч. татарск. ладно, хорошо;

[7] Магар (арабск.) — обязательный мусульманский ритуал «венчания», который проводит мулла до свадьбы;

[8] Зина (арабск.) — изнасилование, прелюбодеяние.

[9] «Обезьянник» — спецприёмник или изолятор временного содержания;

[10] Нукер — военный слуга;

[11] Зиндан (персидск. — «тюрьма») — традиционная подземная тюрьма-темница в средней Азии;

[12] Зикр — боевой общинный хоровод, составляющая часть исламского молитвенного обряда;

[13] Алим — (араб.) высокообразованный, обладающий большими знаниями, ученый;

[14] Муэдзин — читающий азан;

[15] Азан (араб. ‎‎) — в исламе призыв к молитве;

[16] Уздень (татарск.) — свободный, зависящий только от себя, собой живущий;

[17] Аллах-акбар! — Аллах велик.

Продолжение
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *