Роман Казак-Барский: Танго

 249 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Сегодня капитан был без погон и орденов. Гимнастерка английского сукна цвета хаки, перетянутая широким офицерским ремнем без портупеи, ладно облегала его стройную фигуру. Капитан чем-то напоминал артиста Самойлова в фильме «Сердца четырех». Может быть потому, что у него была такая же военная форма, может белесым чубом с седой прядью…

Танго

Роман Казак-Барский

Первое повоенное лето было жарким. По домам потянулись демобилизованные. Нехитрые трофеи — носильные вещи, швейные машинки «Зингер», иголки, мыло, разная галантерея — все, что помещалось в немецкий фибровый чемодан, составляло «военную добычу» победителей. Нет, конечно, некоторые возвращались на трофейных авто и мотоциклах, а были и такие, что доставляли «начинку» вилл, мануфактурных складов, содержимое подсобок магазинов и магазинчиков. Чего уж греха таить — трофеились все — от рядового до маршала в меру своих возможностей. Тащили из поверженного «фашистского логова» в свою разоренную революциями и войнами родину все, что хоть как-то могло украсить жизнь и скомпенсировать ужасные потери. Не вернуть только было миллионы погибших.

Капитан приезжал во двор на «опель — олимпии». К дочке доктора Нестеренко. Из всех жильцов дома, построенного знаменитым архитектором в начале второго десятилетия ХХ века в стиле позднего модерна, только доктор Нестеренко занимал во втором этаже отдельную квартиру. На дубовой резной двери, украшенной грифонами и латунными ручками с львиными мордами, еще от старых времен сохранилась табличка с надписью: «Женские болезни. Доктор Н.Г.Нестеренко».

Доктор, сухопарый седеющий старорежимный интеллигент, украшенный бородкой клинышком, как у всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина, одетый в поношенный, но тщательно выглаженный темносерый костюм, рубашку в полосочку с галстуком-бабочкой, обычно возвращался домой к семи вечера на извозчике. Иногда пешком. Судя по тому, что в руках у него каждодневно в сетчатой сумке просматривалась какая-нибудь экзотическая снедь в виде толстого полукольца пахучей отдельной колбасы или красной глянцевой головки голландского сыра, он не голодал. Жил доктор с дочкой. Худощавая, собранная, лет двадцати, с большими черными глазами и каштановой копной волос, она ходила прямо, с гордо поднятой головой, как нынче сказали бы — походкой топ-модели, не отягощенная заботами, которые создала война большинству женщин. Чем-то она походила на цыганку. А может быть еврейку. Говорили, что при немцах, ее мать цыганка, а может быть еврейка, то ли попала в облаву, то ли по доносу была увезена в гестапо и оттуда не вернулась. Дочку же доктор сумел отстоять. Видимо его специализация нужна была и нацистам, и коммунистам.

Капитан, который приезжал к докторской дочке на «олимпии» был не герой, но на груди орденам и медалям было тесно. Красная и желтая ленточки поверх наград свидетельствовали, что железо войны доставало его дважды. Капитан был летчиком. Может истребителем, может бомбером, а может штурмовиком. Кроме новенькой «олимпии» он привез приемник «Блау-пункт», радиолу «Телефункен» и кучу разных пластинок. Старожилы говорили, что жил он до войны в соседнем доме и ходил в одну школу с докторской дочкой. Нынче вернулся в свою опустевшую комнату. Его родители в 41-м пошли по приказу, и больше никого у него из родственников не было. Всякий раз, как он приезжал, через некоторое время из комнаты докторской дочки доносилась музыка. Это капитан запускал радиолу. И были это не марши братьев Покрасс, не хор имени Пятницкого и даже не песни Исаака Дунаевского…

Я любил слушать эту такую знакомую и незнакомую музыку, усевшись на широком подоконнике черной лестницы, где дворовый секс-гигант серый кот Василий обычно устраивал вместе со своими разномастными вассалами с порванными ушами и разбитыми мордами групповухи, мусоля по очереди очередную кошку. Окно было как раз напротив балкона комнаты докторской дочки. И если балконная дверь была открыта, то и слышно было очень хорошо, так как звук резонировал, отражаясь от стен глубокого двора-колодца.

Услышав звук въехавшего во двор авто, я высунулся в окно и, убедившись, что капитанова «олимпия» пискнула тормозами как раз под балконом, мигом кинулся во двор, скользя по перилам собственной задницей, упакованной в штаны из чертовой кожи. Сегодня капитан был без погон и орденов. Гимнастерка английского сукна цвета хаки, перетянутая широким офицерским ремнем без портупеи, ладно облегала его стройную фигуру. Капитан чем-то напоминал артиста Самойлова в фильме «Сердца четырех». Может быть потому, что у него была такая же военная форма, может белесым чубом с седой прядью. Я никак не мог этого «ухватить». Как бы там ни было, но по моему неспелому убеждению, был он мужик что надо, и должен бы наверняка нравиться женщинам. И вообще, я считал, что ей, то есть, докторской дочке, очень даже повезло с капитаном. Не такая уж она красавица, а «оторвала» такого жениха.

На этот раз балконная дверь была отворена. Августовская духота, давившая город вторую неделю, не так чувствовалась в глухом дворе-колодце, куда солнце заглядывало на непродолжительное время, и потому, даже шторы над дверью не были задернуты.

Я с любопытством заглянул внутрь.

На первый приветственный поцелуй я опоздал. То есть, что они должны бы поцеловаться при встрече я догадывался. Во всяком случае так показывали в кино. Но как целуется эта пара я ни разу не видел. Может быть потому что шторы обычно были задернуты. Беседовали они не долго. Капитан включил радиолу. Сначала, как обычно, шла классика в исполнении лучших европейских музыкантов и певцов. По знакомым мелодиям я много позже узнал, кто есть кто. Оказывается, мне нравился Пуччини, Верди и Вагнер, млел от шубертовской «Аве Мария». А потом пел Лещенко про чубчик кучерявый и мило с надрывом картавили Пиаф и Вертинский. Про что пела Пиаф я не знал. Наверное про любовь. Французы обычно поют либо про революцию, либо про любовь. А потом, потом… он поставил танго. Я уже слышал эту пластинку. Он обычно ставил ее напоследок. Хриплый женский голос страстно вибрировал…

И тут они стали танцевать. Такого танца я еще никогда не видел. Это был не танец, а действо безмолвного обоюдного объяснения в любви — целый каскад страсти в движении ног, рук, оборотов и па. Их лица жили друг для друга и все было понятно без слов и дозволено без стыда. Она падала в его объятия, очерчивая в воздухе носком ноги причудливую дугу, и стопа, обтянутая тонким шелковым чулком с черной пяткой, выгибалась дрожа, а легкая шелковая юбка открывала верхнюю часть бедра, где край чулка был пристегнут подвязочками, и обнаженное тело намекало на великую женскую тайну. Руки, шея, слегка прикрытые глаза и гримаса страсти… Я был потрясен изяществом линий ее тела, и… я хотел ее, я увидел женщину, и понял, что стал мужчиной…

Я прикрыл глаза и некоторое время неподвижно сидел, облокотясь на стенку оконной амбразуры, осознавая свое открытие. Когда я открыл глаза, балконная дверь была зашторена. Через две минуты я был в соседнем переулке у монастырской стены, на которой углем были изображены круги мишени. Достав из-за пояса «Вальтер», я передернул затвор и нажал на спуск. Куски штукатурки со свистом разлетелись в разные стороны, а я все нажимал и нажимал на спуск. Гильзы со звоном отскакивали от булыжника мостовой, пока затвор не замер, опорожнив всю обойму…

Это танго я запомнил на всю жизнь…

Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Роман Казак-Барский: Танго

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *