Ирина Маулер, Михаил Юдсон: Прогулки с Губерманом

 175 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Седьмого июля — день рождения И.М. Губермана. Редакция Портала искренне поздравляет Игоря Мироновича. До 120-ти!

Прогулки с Губерманом

Ирина Маулер, Михаил Юдсон

Игорь Миронович Губерман — поэт читаемый и чтимый во всем неохватном русскоязычье, давно расхватанный на цитаты. Его лирика — могучая и обильная, вольнотекущая и виноженолюбивая, желанная и пролу и профессору. Его творчество — и чудотворство, и юдофильство. Задолго до интернетовского «сжатия текста» он провидчески начал писать избегая длиннот: краткость — сестра Губермана. Игорь Миронович открыл и выпустил в свет стихотворные кванты, «гарики» — виртуозно-остроумные четверостишия с серьезной начинкой, философской изнанкой. Губерман — поистине лукавый бог насмешки, перевертыш печали, Момус с умом и талантом. Прогуляемся с Губерманом и его женой Татьяной Юрьевной и поговорим — про гул кипящих смехом залов и тишь домашнего кабинета — лишь любимые картины на стенах да мудрые толпы книг, послушаем про жизнь и окружающее… Ну и «гарики», как бумажные ялики (наравне с баржами каравана!), поплывут рядом весело, четырехвесельно…

— Любую беседу с Губерманом можно начинать одинаково, ставить вопрос привычным ребром: вы только что вернулись из очередного творческого турне — где выступали на этот раз?

— Вот из недавнего, я только что проехался по очень странному и замечательному маршруту, по Европе: был в Швеции, Дании, Исландии и Чехии — всего в семи городах. На эту поездку я бы никогда не согласился, потому что никаких гонораров она не принесла. Но места очень уж интересные! В Исландии, в Рейкьявике, есть поразительный музей фаллосов — в этом «фаллософическом» заведении хранятся 240 экспонатов половых органов млекопитающих, среди них — даже один человеческий, завещанный каким-то подвижником. А так — жирафы, слоны, тигры — пенисы всех стран! Китовый есть, правда, в треть величины — весь не вместился. А у меня дома, кстати, стоит (точнее, висит) моржовый — подарили… В Исландии вдобавок насмотрелся на всемирно известные гейзеры невероятной красоты. Там, между прочим, и русскоязычных «гейзеров» немало! В Праге я покурил у могилы Франца Кафки, размышляя об абсурдности жизненного процесса. В Стокгольме хотел зайти в комитет Нобеля — ребята, ну, гля? Что же вы, куда смотрите?!

Сразу после Европы отправился в США и провел там с концертами две недели — «от берега до берега», проехал от Сан-Франциско до Нью-Йорка, где выступал в огромном зале «Миллениум» на Брайтоне. Хочу рассказать интересный случай. Обычно, куда бы я ни попадал, я стараюсь съездить на «блошиный рынок». И в Сан-Франциско тоже собрался, а тут мне сказали, что меня разыскивает какой-то читатель, что он водитель и экскурсовод и готов отвезти меня куда я захочу. Мы встретились, он заявил, что не может жить без моих стихов и прочитал самый любимый. Правда, это оказался… стих Иртеньева. Ну, мы оба посмеялись…

Такой же, как наша, не сыщешь на свете
ранимой и прочной душевной фактуры;
двух родин великих мы блудные дети:
еврейской земли и российской культуры.

— В чем тайна и загадка вашего успеха (помимо таланта, естественно)? Ну кто еще из современных русскорифмующих поэтов ездит по свету и живет тем, что читает стихи, заполняя залы?..

— Сегодня все такие занятые и озабоченные, весь мир такой серьезный и деловой, что людям просто приятно посмотреть на легкомысленного и беспечного человека.

— Татьяна Юрьевна (жена Губермана): «Я хочу вмешаться и объяснить: просто Игорю это дано от природы, а он стесняется сказать — у него настоящий артистический талант. Мне рассказывала его мама, что еще когда он в детстве ходил в кружок самодеятельности, ей говорили, что у ребенка дар, он должен стать артистом. На что мама Игоря Мироновича, как всякая еврейская мама, отвечала: только через мой труп».

— Но я хотел бы повторить, что людям нравится видеть человека, который явно живет в свое удовольствие и делится своей радостью с ними. Ну и, конечно, мне повезло, что зал меня слушает: «источается харизма из моёво организма». Плюс тексты! Ведь на самом деле, я читаю на концертах только простые, эстрадные, смешные стишки. А эстрадное, в моем понимании, это то, что легко слышится и мгновенно усваивается, доставляя немедленное удовольствие. Глубокие же, философские вещи я тоже пишу, вот несколько дней назад написалось:

Много боли шляется по свету,
Божий мир являя в негативе.
Только ничего больнее нету
крошки сухаря в презервативе.

— А кто ваш слушатель и читатель?

— Это, как говорили раньше, научно-техническая интеллигенция, в основном люди в возрасте, но это вне России. А в самой России, которую я объездил за последние годы от Архангельска до Магадана, приходит много молодых людей и это очень приятно.

— Игорь Миронович, а что вы любите читать?

— Читать я люблю все, как Петрушка у Гоголя. Вот недавно получил огромное удовольствие от прочтения нового трехтомника Дины Рубиной «Русская канарейка», книги Эдуарда Бормашенко «Сухой остаток», романа Алекса Тарна «О-о». Я очень счастлив, что у нас есть такие авторы. А вот со стихами сложнее…

Весь век понукает невидимый враг нас
бумагу марать со слепым увлечением;
поэт — не профессия, это диагноз
печальной болезни с тяжелым течением.

— В российской Думе принят «закон о мате», обсценная лексика расценивается как попытка к бегству из норм языка. На обложке очередной вашей книги стихов казенно помечено: «Содержит нецензурную брань». Ваши «гарики», эти кириллицыны хокку, русские рубаи, часто рубают с плеча, вовсю используют сакральные четыре слова. Без них стихам худо, бледно — авитаминец?..

— Да, действительно, на моих книгах уже года полтора стоит это безграмотное клеймо. На самом деле, это жуткая реклама, только увеличивающая тираж. Книга теперь запечатана в целлофан, как презерватив, чтобы случайный читатель не смог ее открыть. Но я, конечно, ни одного слова в своих стихах не изменял и не собираюсь этого делать. Эти слова — органичная часть велико-могуче-прекрасного языка и для меня естественный способ выражения. Ими Пушкин еще как пользовался! А то, помню, выступая в Орле, получил записку: «Вы еще скажите слово «жопа», а ведь за вашей спиной рояль, на котором играл Чайковский».

И пусть я Божий дар гублю,
когда бранюсь, как шут площадный,
но я российский мат люблю,
бессмысленный и беспощадный.

— Ваша замечательная мемуарно-философская проза, перемежаемая стихами, нумерованные «Иерусалимские дневники» складываются в единый могучий том, этакое «В поисках пространства и времени». А в принципе, по своей писательской сути, вы скиталец, ищущий ощущений, или, скорее, странник страниц, кабинетный сиделец?

— Чистый сиделец, прямо домашнее животное. Ну, мне просто ничего не надо сейчас — сидеть и читать, такое наслаждение!

— Реплика Татьяны Юрьевны: «Да он всю жизнь мотался. Объездил как инженер-наладчик в молодости весь Союз — от Москвы до Енисея и даже дальше! И до сих пор непрерывно летает по свету…»

— Жанр научно-популярной, просветительской прозы вам не чужд, свое творчество вы начинали когда-то с таких книг. Нынче вам не хочется вернуться, так сказать, к истокам?

— Я же настоящий графоман, мне всегда хотелось писать. А Роман Подольный из журнала «Знание — сила» меня научил: «Если хочешь что-то узнать — пиши книгу». И я написал книгу «Чудеса и трагедии черного ящика» (там проскочила глава о Фрейде), о биокибернетике, потом книгу «Бехтерев — страницы жизни» и несколько статей. Книги даже перевели на японский и испанский языки… Я бы и сейчас, все бросив, с наслаждением писал научно-популярные тома, таким образом обретая знания о мире.

Я сам растил себя во мне,
давно поскольку знаю точно,
что обретенное извне
и ненадежно и непрочно.

— А когда начали писаться ваши знаменитые четверостишия?

— Году в 1963-м. Я просто обнаружил, что на пьянках длинный стих не прочтешь, друзья затуркают, а короткое — успеешь. А еще, тогда моя жена Таня лежала на сохранении по беременности, и я писал ей стишки и вешал у изголовья кровати, как стенгазету-дацзыбао. Вот один до сих пор помню:

Моя жена не струйка дыма,
что тает вдруг в сиянье дня,
но я ложусь печально мимо,
поскольку ей нельзя меня.

— Не устают стонать, что интернет пожирает книги, интерес к поэзии падает, век Серебряный ужался до «Сер», сборники не выходят, на вечера не ходят… А на ваш взгляд?

— Верно, огромное количество людей нынче читает «через стекло», тиражи упали. Хотя меня лично это абсолютно не огорчает: пусть скачивают и читают! Иногда, правда, после концерта теперь просят оставить автограф на распечатанных стихах. Ну, все-таки хотелось бы подписывать книги… Да и интернет не всеведущ:

Блуждая в дебрях интернета,
я очень много узнаю,
но не нашел пока ответа,
дают ли выпивку в раю.

— Ваши «гарики» — это такие маленькие притчи, послания в четыре строчки. Вы ставите задачу чему-то нравственно научать читателя, улучшать окрестное человечество?

— Ни в коем случае, я бы лучше удавился. Когда-то Гумилев говорил Ахматовой: «Как только заметишь, что я начинаю пасти народы, — отрави меня». Тем более что человека категорически невозможно улучшить. В истории было много подобных попыток (скажем, СССР), и кончалось дело плохо. Мы Божьи созданья и Богу было бы обидно, если бы человека мог улучшить человек. Да он и сам, наверное, огорчается от своей ответственности.

Очень дальняя дорога
всех равняет без различия:
как бердичевцам до Бога,
так и Богу до Бердичева.

— Вы собираете (и, по-видимому, любите) лубок, «примитивную» живопись, даже китч и прочую дичь…

— Я люблю наивную живопись, мне от нее хорошо. Она привлекает меня чистотой помыслов и нежеланием усложнять. Но напрочь не приемлю примитивизма в речах, мыслях и текстах.

Кормясь газет эрзацной пищей
и пья журнальный суррогат,
не только духом станешь нищий,
но и рассудком небогат.

— Есть ли у вас ученики, адепты Губермана, или только подражатели-вульгарики?

— Ни единого ученика. А вот подражателей, эпигонов — сколько угодно. Только уровень текстов, увы, невысокого полета…

Листаю стихи, обоняя со скуки
их дух — не крылатый, но птичий;
есть право души издавать свои звуки,
но есть и границы приличий.

— Что значит, по-вашему, — смешное?

— Над этим вопросом билось множество известных авторитетов — скажем, Фрейд, Бергсон, — но так и не выяснили. По мне, это некое странное ощущение блаженства, причем у всех — по-разному и от разного: у кого-то от падения прохожего на банановой кожуре, а у кого-то — от тонкой остроты.

Именно поэты и шуты
в рубище цветастом и убогом —
те слоны, атланты и киты,
что планету держат перед Богом.

— Уже около тридцати лет вы живете с семьей в Иерусалиме — месте намоленном и нетривиальном. Вам хорошо здесь — душой и телом, уютно, домашне?

— Мы счастливы в Иерусалиме. Мы любим нашу квартиру, дом, район, город, нашу небольшую страну, и мы здесь навсегда. Раньше на выступлениях где-нибудь в Сибири я получал записки: «Мироныч, ты же русский человек, что же ты не возвращаешься?!»

А если кликнет Русь святая,
вернись — тебя я награжу,
то я, душою нежно тая,
избави Господи, скажу.

— Нет ли у вас какого-нибудь поэтического прозрения по поводу будущего Израиля?

— Я очень верю в Израиль и уверен, что он был, есть и будет. По той простой причине, что он воистину опекается Богом. Ибо без этой опеки Израиль уже давно бы рухнул, в том числе из-за загадочного характера многих его обитателей.

Навеки предан я загадочной стране,
где тени древние теснятся к изголовью,
а чувства — разные полощутся во мне:
люблю евреев я, но странною любовью.

— Одной из нас, условно говоря, интересней Светлов, а другому — Кручёных. А вы ведь неплохо знали и Михаила Аркадьевича, и Алексея Елисеевича?

— Я видел и знал обоих. А моя жена Таня просто выросла в доме, где Кручёных бывал постоянно. По-моему, он был интересен только в свое время, в своем поэтическом кругу друзей-футуристов. Маяковский еще говорил ему: «Сиди! Ты сидя страшней». А что касается Светлова, то когда я работал инженером, напросился как-то к нему домой читать свои стихи. И он сказал, что лучше мне по-прежнему заниматься инженерным делом. Естественно, никого я тогда и не собирался слушать!

— А этот вопрос к вам, Татьяна Юрьевна: каково быть женой Игоря Губермана?

— Дело не в том, что он Губерман, а в том, что я его люблю. Мы вместе уже пятьдесят лет, в сентябре будет «золотая свадьба». И за это время я его стала любить еще сильнее. Как-то в одном из интервью он сказал, что был удивлен моим приездом к нему в ссылку. Но я не сомневалась ни минуты! Я была счастлива, когда, войдя в общежитие, где жил мой муж, первое, что я услышала — его голос.

Есть кого мне при встрече обнять;
сядем пить и, пока не остыли,
столько глупостей скажем опять,
сколько капель надежды в бутыли.

— Окуджава признавался, что ему несказанно повезло: он занимается любимым делом, а ему за это вдобавок деньги платят. У вас схожая ситуация?

— Никогда не думал, что буду писать стихи и получать за это деньги. Когда только приехали в Израиль, то жена сказала: «Буду мыть полы, но желательно в аптеках — там чище!» К счастью, она сразу попала в Иерусалимский университет и кормила всю семью первые годы. Ну, дальше, конечно, у меня дела пошли уже лучше…

Жил бы жил, не тужа ни о чем,
портит пустяк мой покой:
деньги ко мне притекают ручьем,
а утекают — рекой.

— Книги, как известно, по осени считают, а она не за горами. У вас этот год выдался тучный или тощий? Что нынче на вашем рабочем столе?

— Буквально на днях я закончил книгу «Девятый Иерусалимский дневник» — к осени как раз выйдет. Сначала она появится в Израиле, а потом, как водится, в России. В ней стихи и проза за последние два года.

Я не измыслил весть благую
и план, как жить, не сочинил,
я что придумал — тем торгую,
и свет сочится из чернил.

— И напослед — пожелайте что-нибудь всеобщим читателям.

— Желаю всем наслаждаться свободой — и разумно ею пользоваться!

Свобода — это право выбирать,
с душою лишь советуясь о плате,
что нам любить, за что нам умирать,
на что свою свечу нещадно тратить.

Print Friendly, PDF & Email

4 комментария к «Ирина Маулер, Михаил Юдсон: Прогулки с Губерманом»

  1. Удивительно. Человеку под 80, а мускулистая рука работяги. И все волосы чёрные .
    Желаю здоровья и многих лет.
    С приветом из быв. 659-й школы

  2. Дорогой и любимый Игорь Миронович! Много чего могу вспомнить, например, такое: как-то я предложил Вам пожить у меня в загородном доме. Белый чистый снег, лес, тишина, покой, неназойливое обслуживание, вкусное питание, водитель для поездок в Москву – словом, полный набор русской пасторали для еврейского Писателя. Вы ответили, — нет, лучшее место в мире для творчества – Иерусалим.
    А еще я до сих пор гордо вру приятелям, что про меня:
    Я нелеп, недалек, бестолков
    Да еще полыхаю, как пламя
    Если выстроить всех мудаков,
    Мне бы точно доверили знамя.

    Эта немудреная ложь тем более наивна, что Ваши строки могут примерить на себя еще миллионов десять.
    Поздравляю от всей души!

  3. Где-то в конце 60-х приятель дал мне листочек, на котором было напечатано:

    Открыв сомкнуты негой взоры
    России вышла в неглиже
    Навстречу утренней Авроры,
    Готовой к выстрелу уже.

    До сих помню и слова, и впечатление …

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *