Александр А. Локшин: Рассказы

 206 total views (from 2022/01/01),  1 views today

«Эх, Егор, Егор! Погубит тебя твой вещизм. Нельзя так к вещам привязываться. Если уж тянуться к чему-нибудь, то к культуре или хотя бы к науке! А то представь — вдруг у вас там наводнение или, еще лучше, землетрясение. Так и будешь со своими шкафами обниматься?»

Рассказы

Александр А. Локшин

Консьержка и параллельный мир

Время от времени, пропадают какие-то вещи. Иногда (очень редко) они находятся, но совсем не там, куда я их положил. Вот, пожалуй, единственное разумное объяснение: кто-то приходит, когда я сплю или в те редкие дни, когда выбираюсь из дому… Приходит и забирает их себе. Причем утаскивает предметы, не представляющие ни для кого ценности, кроме меня. Может быть, верхние соседи забираются через окно… Я был даже уверен в том, что забираются ко мне именно они… В сущности, мне некого было подозревать кроме этой немолодой бездетной пары, жившей на верхнем этаже. При этом я понимал, как опасно в пожилом возрасте спускаться с верхнего балкона на нижний, тем более, что муж страдал какой-то неизлечимой болезнью и передвигался по улице с палочкой, а у жены его была такая комплекция, что не приведи Господь!

Конечно, я обвинял их только мысленно, а вслух никогда не позволял себе высказывать никаких подозрений. Ну, залезают по ночам или днем, когда меня нет, — ничего страшного, ведь погрома они не устраивают…

И все-таки здороваться мы с ними перестали. Это случилось вскоре после того как они зачем-то унесли мою любимую вешалку для брюк. Встретив эту любезную парочку квартирных воров, я не сдержался и ехидно сказал им: “Ну что ж, теперь ваши брюки, я надеюсь , всегда будут в порядке!”

Они одновременно вытаращили на меня свои лживые глаза, развернулись и пошли прочь, громыхая тростью и тряся телесами. Помню, я тогда крикнул им вслед:

— Честное слово, уж лучше бы взяли деньгами!

Я хотел тогда еще добавить пару слов его жене: ”Поберегите вашего супруга, перелезайте на мой балкон сами!”, но не успел, так как они уже скрылись за углом. Возможно, это было и к лучшему, так как мои слова, как я потом понял, можно было истолковать в совершенно ином, не предвиденном мною неприличном смысле.

Под большим секретом я тогда поделился своими соображениями с консьержкой, взяв с нее слово, что она никому о предосудительном поведении моих верхних соседей не расскажет. Дальше случилось то, в чем я себя обвинять никак не могу и, пожалуй, опущу неприятные подробности. Так или иначе, все обитатели нашего дома приняли мою сторону, найдя поведение моих верхних соседей неприемлемым. К тому же многие жильцы, вслед за мной, стали замечать исчезновения предметов в своих квартирах, причем, в отличие от моего случая, у них пропадали вещи значительной ценности…

Короче, вскоре вороватая парочка переехала на другой конец города, а вместо них поселились молодожены, у которых, я полагал, должны быть другие развлечения.

Целую неделю я прожил спокойно, а потом пропажи начались снова.

Я не знал, что и думать.

Может, мы все действительно ошибались?

Со временем мне пришло в голову еще одно объяснение пресловутых пропаж, позволившее мне обойтись без обвинений в чей-либо адрес.

Многие ученые люди (ничуть не шарлатаны) пишут о том, что наряду с нашей Вселенной существуют параллельные миры. Если допустить, что это действительно так, то все объясняется очень просто. Время от времени дверь в параллельный мир открывается, а потом захлопывается, захватывая с собой какой-нибудь предмет из нашего мира. Точно так же может быть объяснено и внезапное возникновение ранее исчезнувших предметов в самых неожиданных местах.

Я поделился своей мыслью с нашей консьержкой и сказал, что подумываю о том, чтобы разыскать съехавшую из нашего дома супружескую пару и принести им свои извинения.

— Ни в коем случае не делайте этого, — возразила мне мадам N (она запретила мне называть свою фамилию), — вы только травмируете эту пожилую болезненную пару. Им и так осталось недолго. А на себя навлечете гнев множества людей… Внесете сумятицу в их размеренную жизнь, где добро и зло занимают свои положенные места… Ну, или не совсем положенные… Но вреда от вашего правдоискательства будет явно больше, чем пользы.

Подумав хорошенько, я и впрямь решил не ехать. Но не из-за сомнительных рассуждений нашей консьержки и уж тем более не из соображений личной выгоды. Нет, дело совершенно в другом. Мне нужно сначала увериться, что параллельный мир действительно существует.

Телефонный разговор

Звоню я как-то приятелю своему, Егору Марковичу, в этот городишко его занюханный. И говорю:

— Переезжал бы ты, Егор, что ли, в Москву, пока есть такая возможность. С жильем поможем, женим тебя на ком-нибудь…

Он отвечает:

— Нет, Семен Петрович, нету у меня этой наклонности — зря переезжать с места на место…

Ну я, конечно, его убеждаю:

— Егор Маркович, в своем ли ты уме? Москва — культурный центр всего самого передового. В Москве — одних музеев и всяких очагов культуры пруд пруди. Идешь себе по улице: куда ни плюнь — консерватория какая-нибудь или академия чего-нибудь высшего… И с продуктами у нас полный ажур: сыр есть, колбаса…

Он говорит:

— Не заманишь ты меня ни колбасой, ни консерваторией. Не поеду. Мне и тут хорошо. Я всем доволен.

Ну, я уже начинаю потихоньку выходить из себя:

— Ты совсем дурак, что ли? Что тебя держит-то?

Он отвечает:

— Вещи держат. Не повезу же я их с собой, они по дороге развалятся. Шкафы старые, диваны облезлые…вешалки…

Я говорю:

— Да выбрось ты их на помойку, вещи эти. Мы тут новые купим или подержанные в хорошем состоянии.

А он в ответ:

— Ну что ты такое говоришь, Семен. Как же я их выброшу? В них — душа, память…

Я опять пытаюсь его вразумить:

— Да нет никакой души в вещах! Ты вот, допустим, деревяшку сверлишь или гвоздь в нее забиваешь — она же не кричит от боли. Ей все равно, деревяшке этой.

А он упирается и не соглашается:

— Я, — говорит, — свои старые шкафы не сверлю и гвозди в них не забиваю.

Тут я понял, что он совсем псих. И говорю:

— Так ты что, получается, как пес на цепи вокруг этой рухляди?

Он соглашается:

— Да, — говорит, — получается, что как пес…

Но я все-таки не отступаю:

— Эх, Егор, Егор! Погубит тебя твой вещизм. Нельзя так к вещам привязываться. Если уж тянуться к чему-нибудь, то к культуре или хотя бы к науке! А то представь — вдруг у вас там наводнение или, еще лучше, землетрясение. Так и будешь со своими шкафами обниматься?

Он отвечает:

— Когда землетрясение, культура с наукой тоже не помогут.

Я говорю:

— Темный ты человек, Егор. Обидно, что ты остановился в своем развитии. Ты же как личность становишься неинтересен!

А он опять соглашается:

— Знаю, что остановился. Застыл я.

Вот так мы и распрощались. Странный человек, ничего не скажешь. Не хочет жить современной динамичной жизнью.

Часы

Марья Петровна давно уже говорила своему Сергею: купи, мол, себе нормальные часы, чтоб людям показать не стыдно… А то ходишь, как этот…

А Сергей Васильич все отнекивался: отстань, мол, куплю, когда захочу, а сейчас мне и с этими часами хорошо!

И вот идет как-то раз этот Сергей по двору, мимо дома. Идет себе и думает: “Все у меня вроде нормально… Здоровье мое — грех жаловаться. Каждому бы такое здоровье! Квартира тоже есть. Марья Петровна тоже, вроде, есть. Работа хотя и дурацкая, но непыльная. А как будто все равно чего-то не хватает.”

И вот с такими мыслями засмотрелся Сергей Васильич на маленькие белые облачка, плывущие по небу, и споткнулся, можно сказать, на ровном месте. Споткнулся и ударился об асфальт больно левым боком и часы свои заодно об асфальт тюкнул.

Дошел кое-как до скамейки, присел, почистил пиджак с левой стороны и говорит сам себе: “Эх, загубил часы, как пить дать…Посмотрю-ка я, что они там показывают.”

Смотрит — а с часами и впрямь непорядок. Где раньше дата высвечивалась — ничего не высвечивается, а в остальных окошках — 0 часов, 3 минуты, 17 секунд, и секунды не вперед бегут, а назад.

“Все. Угробил часы, — с грустью сказал сам себе Сергей Васильич, — придется их выбросить и деньги на новые потратить.”

Облокотился Сергей на спинку скамейки и снова стал на облака смотреть. Листья вокруг колышутся, еще зеленые, поскольку август месяц. Жучок какой-то небольшой летит, на лавку рядом с Сергеем приземляется и усиками тихонько шевелит.

“Вот, — думает Сергей Васильич, — раньше бы я этого жука сразу прихлопнул, а сейчас как-то нет настроения… Пусть себе живет.”

— Эй! — кричит Сергей проходящему мимо хмурому дядьке. — Закурить не найдется?

— Отвянь, — отвечает дядька, — не видишь — спешу.

— Поспешишь — людей насмешишь, — замечает ему Сергей.

— Не возбухай, — отвечает дядька, удаляясь.

И вдруг сильное головокружение охватывает Сергей Васильича, как будто он очень прилично выпил и накурился крепких сигарет. Его взгляд падает на покалеченные часы, а на циферблате уже ноль минут и десять, нет, девять секунд… Странная догадка внезапно посещает его.

— Эх, ты! — говорит ему маленький жучок, расправляя крылышки. — На что последние три минуты потратил…

Лисица

Вот тут-то Федор наконец пожалел, что не заколотил дверь в подвал. А дверь эта, надо сказать, держалась на одном гвозде. Дождь лил, не переставая, и мокрая лисица юркнула туда в темноту, гремя жестяными ведрами.

— Вишь, как у нее хвост висит и слюна течет? — сказал Рябинкин, отмывая от глины сапог в луже у федорова крыльца. — Бешеная она.

И Рябинкин отправился восвояси. У него было своих дел невпроворот. К тому же, помогать кому-либо за «просто так» не входило в его привычки.

— Папа, что же мы будем делать? — спросил маленький Федя.

— Не знаю, — отозвался Федор Петрович. Потом нажал на выключатель; лампочка вспыхнула и погасла.

Он и раньше стрелок был совершенно никакой, но теперь в серых, быстро густеющих домашних сумерках вовсе растерялся. Заряженный карабин бестолково болтался у него на плече. Пока было более-менее светло, преимущество было на его стороне, но в темноте их с лисицей роли преследователя и жертвы, пожалуй, поменялись. Шум дождя заглушал неровное лисье дыхание и ее тихие шаги. Она могла напасть в любую минуту, а он не успел бы выстрелить.

— Папа, давай попросимся ночевать к Рябинкину, — сказал маленький Федя.

— Он не пустит.

— Почему?

— Потому, — отозвался Федор Петрович. Ну как объяснишь ребенку, что за фрукт этот Рябинкин? Когда-нибудь потом он объяснит, но не сейчас.

“Хорошо, что лисица не знает, что мне страшно”, — подумал он, и чуть не поперхнулся: “А вдруг она знает?”

— Папа, а где наш фонарь? — не отставал от Федор Петровича маленький Федя.

— Был на полке, но сейчас его там нет.

— Папа, может быть, пойдем на улицу и где-нибудь спрячемся?

— Нет, — ответил Федор Петрович, потом внезапно вскинул свой карабин и выстрелил в темноту.

Послышался какой-то хлюпающий звук, но что он означал, было непонятно. Зато Федор наконец вспомнил, куда он задевал фонарь. Фонарь был в куртке, за печкой.

Федор Петрович посветил в темноту, и они оба с маленьким Федей увидели лежащее на ступеньках худое рыжее лисье тело с размозженной головой.

— Папа, как ты сумел? — удивился маленький Федя.

— Случайно, — ответил, слегка запинаясь, Федор Петрович.

Он понимал, что убил лисицу не случайно. Но не объяснять же ребенку, что все случилось как бы само и не по его воле, а на него “что-то нашло”. Нет, такое ребенку точно говорить нельзя. Да и вообще про такое лучше помалкивать.

Тайна

Ну, наконец, зашел я в больницу к Степан Львовичу, а его завтра, оказывается, выписывают. Он сидит на кровати, босыми ногами болтает, а сопалатники его где-то на процедурах ошиваются.

— Привет, Львович, — говорю ему, — узнаешь меня?

Он отвечает:

— Здравствуй, Сережа… узнаю теперь,…я теперь всех узнаю, кого надо и кого не надо…

— Рассказывай, — говорю, — отчего ты здесь оказался. Что с тобой стряслось? Переутомился, может, на основной работе с этими, как их…?

Львович отвечает:

— Я ж здоровый мужик! У меня никогда ничего не болело… Как я мог там с этими переутомиться, сам посуди? Тут дело в другом…

— А в чем? — интересуюсь.

— Видишь ли, — говорит Львович, — работа моя очень мне нравится. Снимаю свадьбы всякие, похороны тоже попадаются… Везде угощение, уважение, музыка…Ну, я ж люблю всякие эти песни, очи там черные …

Тут мне непонятно стало, куда он клонит. С одной стороны, значит, очи эти черные… А с другой — откуда тогда взялось его заболевание, когда он свой адрес забыл, фамилию и имя-отчество… Какая тут связь может быть? Разве что обыкновенное переутомление… Или выпил лишнего…

А он объясняет:

— Вот, слушай, как дело было. Никакое это не переутомление, и в выпивке я тоже свою норму знаю. Прихожу я, Сережа, вечером домой с последних похорон, настроение хорошее. Клиент мной доволен, я тоже не в обиде, и такое в природе за окном тихое счастье, что вдруг у меня в ушах зазвенела мелодия. Незнакомая совершенно и редкой, необыкновенной красоты. Я беру свой, значит, инструмент и хочу ее тихонечко сыграть… Совсем тихо-тихо, чтобы никого в доме не разбудить. (А поздно уже было, Машка моя с детьми уже спать легли.) Только мехи раздвинул, и тут же мелодия эта у меня вылетела из головы, как будто и не было ничего. Я аккордеон положил, и вдруг она снова ко мне вернулась и как зазвучит в ушах!

Я тогда говорю:

— Все-таки зря ты, Львович, в доме в такой поздний час взялся за аккордеон. Не мог на улицу выйти, что ли?

Он отвечает:

— Да я так и сделал, Сереж. За кого ты меня принимаешь? Я же не буян какой-нибудь, а примерный семьянин, у меня дом — полная чаша. Жена, дети — все одеты, обуты, на кухне — польский гарнитур и так далее… Короче, вышел я на улицу с инструментом, погода хорошая, луна светит. А история опять все та же самая. Только руки на клавиши положу, мелодию забываю. Скидываю с себя аккордеон на лавку — а она, мелодия эта, опять звенит в ушах… И ведь не простая какая-нибудь, а редкой, небывалой красоты. Все хотел ее для людей исполнить, всю ночь промучился… А что дальше было — не помню.

— Ох, Львович, — говорю ему, — ты уж больше за этой мелодией не гоняйся. Все-таки ты единственный кормилец в семье… О Машке и детях подумай…Вдруг опять переутомишься и снова разум потеряешь?

А он:

— Прав ты, Сережа. Но не во всем. Это было не переутомление, а наказание. Понимаешь? Мелодия была моя тайна, а я этого не понял и хотел ее всем на своем аккордеоне разболтать.

— Да, — говорю, — придется тебе аккордеон для верности продать. На всякий случай.

Print Friendly, PDF & Email

9 комментариев к «Александр А. Локшин: Рассказы»

  1. «Телефонный разговор» показался очень занятным:
    — Переезжал бы ты, Егор, что ли, в Москву, пока есть такая возможность. С жильем поможем, женим тебя на ком-нибудь…
    Он отвечает:
    — Нет, Семен Петрович, нету у меня этой наклонности — зря переезжать с места на место…
    Ну я, конечно, его убеждаю:
    — Егор Маркович, в своем ли ты уме? Москва — культурный центр всего самого передового. В Москве — одних музеев и всяких очагов культуры пруд пруди. Идешь себе по улице: куда ни плюнь — консерватория какая-нибудь или академия чего-нибудь высшего… И с продуктами у нас полный ажур: сыр есть, колбаса…
    Он говорит:

    — Не заманишь ты меня ни колбасой, ни консерваторией. Не поеду. Мне и тут хорошо. Я всем доволен.
    Ну, я уже начинаю потихоньку выходить из себя…

  2. Очень хорошие рассказы. Вспомнила почему-то не Зощенко, а Кортасара («Заколоченная дверь» , «Захваченный дом»). «Я всегда знал, что самые грандиозные сюрпризы ждут нас там, где мы привыкли не видеть ничего особенного» , — говорил Хулио Кортасар. А, кстати, и у меня стали исчезать вещи, причём самые незначительные, мелкие ненужные вещи, а исчезают… Надо разобраться с трансцендентом.

  3. В параллельном мире существуют сороки-воровки. Отмечено даже у классиков русской литературы.

  4. Очень понравилось. Автору — искренняя признательность.

    P.S. И искренние соболезнования: текст опубликован, открыт для всех, и непременнно найдется кто-нибудь, кто точно знает, какой именно язык является художественной прозой.

  5. Вспоминаются рассказы Зощенко. Но тут есть и какой-то сюрреализм. Однако, язык у автора — не очень художественная проза.

    1. Мне тоже очень понравилось. Для меня это рассаказы о нематериальности, неуловимости мира. Уловить неуловимое — это и есть художественная литература.

      Уважемый В.Ф., я не понимаю, почему «язык у автора — не очень художественная проза». (Это не очень ловкое высказывание, потому что язык — только часть художественной ткани, а не сама проза.) Художественная проза не пишется единым утверженным языком. Чего, с Вашей точки зрения, не хватает в языке рассказов Александра А. Локшина, что делает его не очень художественным? Или, наоборот, что в нем присутствует такого, что понижает художественность?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *