Гарри Тeртлдав: Дядюшка Альф. Перевод Миротвора Шварца

 208 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Здесь в Лилле идет дождь. Дождливо и у меня на душе, ибо я по-прежнему не получаю от тебя новых писем. Я надеюсь, что все хорошо, и что ты расскажешь мне, чем ты там занимаешься в цивилизованном, расово чистом и неиспорченном фатерланде.

Дядюшка Альф

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“Uncle Alf” by Harry Turtledove
Harry Turtledove
Гарри Тeртлдав

7 мая 1929 года

Моя милая Ангела,

Как ты уже, несомненно, поняла по почтовой марке и штемпелю, я теперь нахожусь в Лилле. Я здесь не был уже почти пятнадцать лет, но я отлично помню все разрушения, оставшиеся после того, как мы выбили отсюда проклятых англичан. Они дрались отчаянно, но не смогли остановить победоносных солдат Его Величества. И по сей день, как я погляжу, ленивые французы так и не позаботились о том, чтобы отстроить город заново.

Однако французы, конечно же, не настолько ленивы, чтобы не бунтовать против Кайзера и Германской Империи. Вот почему фельджандармерия послала за мной. Когда им нужны результаты, что они делают? Они зовут на помощь твоего дядюшку, вот что. Они знают, что я всегда добиваюсь успеха, несмотря ни на что. И здесь добьюсь обязательно, хотя это наверняка будет нелегко. Конечно, будь это легко, сюда послали бы какого-нибудь дурака.

Местная публика называет фельджандармов “diables verts” (зелеными дьяволами) из-за высоких зеленых воротничков на наших мундирах. Уверяю тебя, дорогая, я и впрямь собираюсь отправить некоторых лилльцев прямо в ад. Меньшего наказания они не заслужили. Они проиграли войну, что несомненно доказывает, насколько их раса ниже немецкой, но сейчас они думают, что смогут отменить неизбежный приговор истории с помощью заговоров, обмана и прочих трюков. Я приехал сюда показать им, как они неправы.

Ты можешь писать мне по адресу, указанному на этом конверте. Я надеюсь, что у тебя все хорошо, и что твою миленькую головку никогда не потревожат мысли о коварных планах этих французских дегенератов. Я посылаю тебе множество поцелуев, хотя предпочел бы одарить тебя ими лично. С огромной любовью, остаюсь твой

Дядюшка Альф.

* * *

9 мая 1929 года

Моя милая, дорогая Ангела,

Дела обстоят хуже, чем я мог себе вообразить. Неудивительно, что сюда послали меня. Лилль — один из самых затрапезных городишек во Франции. Контраст между головокружительным богатством и ужасающей бедностью поразителен. Рядом с богатыми витринами обитают бездомные в грязи и отчаянии. И, как мне ни стыдно это признать, я должен сказать тебе, что здесь по крайней мере каждый второй фельджандарм продажнее любого француза.

Пожалуй, это неизбежно. Многие из них находятся в Лилле с самой войны. Они сами стали более французами, чем немцами — я не лгу и нисколько не преувеличиваю. По сути, эта земля их кормит. Они завели себе французских любовниц и забыли об оставленных дома добрых немецких женах.

За такое дегенератство следовало бы наказывать. Такое дегенератство должно быть наказано! Я говорю об этом вполне открыто. Будь я чином повыше фельдфебеля, я бы этого так не оставил. Но подлая офицерская клика бесстыдно ставит палки в колеса моей карьере. Когда я думаю о том, что в прошлом месяце мне стукнуло сорок, а я все еще ничего в жизни не достиг, я понимаю, как несправедлив мир. Если б только мне дали показать, на что я способен, все бы просто замерли от удивления. В этом можешь не сомневаться!

Тем не менее я честно служу Германской Империи не за страх, а за совесть. Империя — последняя и лучшая надежда человечества. Мы должны, обязаны безжалостно уничтожить французский реваншизм. Головы полетят с плеч в Лилле, и мне это доставит величайшую радость.

Между тем я надеюсь, что твоя собственная прекрасная головка в Мюнхене наполнена радостью и счастьем. Посылаю тебе обьятия и поцелуи, а также постараюсь послать тебе и твоей матери кусочек копченой утки. Хотя лучше бы ты ее не ела. В этом я абсолютно уверен. Это один из моих жизненных принципов, и я до самой смерти буду стараться убедить тебя в своей правоте. В этом, как и во всем остальном, я тверд и непреклонен. С нежностью, твой

Дядюшка Альф.

* * *

11 мая 1929 года

Милая, дорогая Ангела,

Я надеюсь получить от тебя весточку. В этом мерзком городишке твое письмо значило бы для меня очень много. Твоя любовь и поцелуи, а также мысли о тебе в моих обьятиях, могли бы помочь мне забыть о том, какая дыра этот Лилль, и что за неумехи эти местные фельджандармы.

На первый взгляд, они выглядят очень внушительно, шагая по городу с большими злыми эльзасцами на поводках. Но на самом деле любая из этих собак смелее любого из жандармов и умнее почти любого. Жандармы не видят ничего. Они не хотят ничего видеть, не желают ничего знать. Если за целый день они ничего не заметят, их распирает от самодовольства. А вечером они берутся за сигары и пьют вино или паршивое яблочное бренди в одном из местных estaminets, которых, поверь мне, тут весьма много. Людей с более отвратительными привычками и представить себе невозможно.

И вот они-то должны искоренять измену! Это было бы смешно, не будь это так ужасно. Неудивительно, что им пришлось вызвать сюда человека, чье брюхо не простирается на километр от ремня! “Gott mit uns” написано на пряжках наших ремней. А у них животы такие, что Богу за ними нашей грешной земли просто не разглядеть — а на сами животы Господь наверняка смотреть не желает.

Поскольку они все жирны, медлительны и бесполезны, мне придется самому пойти в рабочие кварталы и пронюхать, где тут кроется измена. И я пронюхаю обязательно, и мы непременно положим этому конец, и Второй Рейх по-прежнему будет править Европой, выполняя свою историческую миссию.

С каким нетерпением я жду того момента, когда, исполнив свой долг, я снова увижу тебя, обниму и прижму тебя к себе, поглажу твои золотистые волосы. Верно говорят, что сладка награда солдату за ратный труд. Мысль о тебе заставляет меня трудиться с удвоенной энергией, чтобы приблизить час возвращения домой.

Также передай своей матери, что я по-прежнему ее любящий полубрат, и что я напишу ей, как только у меня будет время. Как всегда, обожающий тебя

Дядюшка Альф.

* * *

Моя дорогая и любимая Ангела,

Я надеялся, что к этому времени получу от тебя хотя бы одно письмо, но полевая почта меня пока не радует. Без слов о нежных чувствах, которые ты по-прежнему ко мне испытываешь, жизнь кажется пустой и бессмысленной. Я исполняю свой долг — я всегда исполняю свой долг, ибо враги Германской Империи должны быть уничтожены, где бы они ни находились — но жизнь все равно никчемна, должен признаться тебе в этом с грустью в сердце.

Что же до французов… Gott im Himmel, они всегда будут нашими непримиримыми врагами. Какая ненависть у них на лицах, когда мы проходим мимо! Пока мы поблизости, они ведут себя вежливо, но как им хочется реванша! Судя по бросаемым в нашу сторону взглядам, они верят в то, что второй раунд нашего поединка окончился бы иначе. Вся германская политика направлена на то, чтобы второй раунд не начался никогда.

Как я благодарен Богу за то, что генерал фон Шлиффен был столь непреклонен во время войны, продолжая наступление в Бельгии и Франции, и нисколько не ослабляя мощнейший правый фланг, несмотря на неожиданно быстрое русское вторжение в наши восточные провинции. Как только мы окружили Париж, выбили из войны англичан и заставили просить мира ублюдочную Третью Республику, мы без труда вернули себе те кусочки территории, которые украли у нас царские орды. Очень скоро мы выкинули славянских недочеловеков из фатерланда — назад в степи, где им самое место! Мы так пока что и не воздали России должного в полной мере, но и этот день когда-нибудь придет. Я в этом не сомневаюсь — нельзя позволить этим казацким ордам снова угрожать цивилизованной Европе.

Однако вернемся к французам. В Лилле, как и везде в этой стране, постоянно возникают, зреют и зарождаются бесконечные планы реванша. Я должен до них докопаться, пока они не оказались слишком опасными. От местной фельджандармерии помощи не жди — это ясно как Божий день. Но я тем не менее уверен в себе. Сверхчеловек движется к победе, если надо — в одиночку, и ничто не может его остановить. Таков мой план действий в Лилле.

Я жажду получить от тебя весточку. Сознание того, что твои чувства ко мне совпадают с моими чувствами к тебе, укрепили бы мой дух в смертельной схватке с врагами германского народа и Кайзера. Мечтаю увидеть тебя снова как можно скорее. Я пригласил бы тебя на скромный пикничок, и мы бы гуляли при луне и целовались до изнеможения. С надеждой на возвращение домой героем, я буду и дальше бороться здесь, на чужбине, с красными, евреями и всеми остальными злодеями, строящими козни против фатерланда. Со всей моей любовью и патриотизмом, остаюсь твой

Дядюшка Альф.

* * *

17 мая 1929 года

Дорогая, любимая Гели,

Как я рад наконец-то получить от тебя весточку! Когда я получил твое письмо, я прежде всего поцеловал почтовую марку, зная, что всего два дня назад к ней прикасались твои сладкие губы. Я рад, что в Мюнхене все хорошо, хотя я не знаю, радоваться ли тому, что ты пела в кафе. Мне это как-то не кажется очень респектабельным, пусть это и было, как ты говоришь, “весело”. Долг и дисциплина — превыше всего, всегда и везде. Народ, не понимающий этого, обречен. Скажем, французы до войны очень любили повеселиться. Сейчас они за это расплачиваются, и они это вполне заслужили.

Впрочем, из этого не следует, что сейчас они веселятся меньше. Зайди в любое из многочисленных клубов и кафе Лилля, и ты увидишь такие вещи, которые в Германии нельзя было бы даже вообразить, а тем более позволить! Больше я ничего к сказанному не добавлю, дабы не описывать бесстыдное французское дегенератство в подробностях.

Однако некоторых успехов я уже добился. В одном из этих прокуренных кабаков, где на саксофонах играют американскую музыку, которой место разве что в джунглях, а танцующие пары ведут себя так, как я не осмеливаюсь даже и описывать, я услышал, как двое французов говорили о некоем Жаке Дорио, приехавшем в город.

Именно его-то я и разыскиваю, ибо он — верный ученик русских красных негодяев, которые пытались сбросить царя Николая в 1916 году. Если бы Кайзер не послал поскорее войска в помощь своему кузену, эти дьяволы вполне могли бы осуществить свой преступный заговор на практике, и кто знает, в каком хаосе находился бы наш несчастный мир сейчас. Однако пули — лучшее лекарство от подобной заразы. Чтобы избежать дальнейших трудностей, царю следовало после волнений 1905 года повесить на пару сотен бандитов больше, но что с него взять — он всего лишь глупый и мягкотелый русский.

Между тем я слушал внимательней, чем когда бы то ни было. Я не могу говорить по-французски, не выдавая в себе иностранца, но понимаю достаточно хорошо. Еще бы, после стольких лет охоты за врагами Кайзера! В любом случае, я услышал имя Дорио, и теперь я знаю, что он действительно занимается в Лилле своей мерзкой агитацией. Но если в дело вмешаюсь я — а я уже вмешался — то агитировать ему останется недолго. Поделом вору и мука, я бы сказал.

Может быть, когда я вернусь в Мюнхен, ты споешь для меня — только для меня. И кто знает, моя дорогая, что я сделаю для тебя? Я все еще молод. Если кто говорит, что в сорок лет мужчина стар и немощен, то он подлый лжец. Я покажу тебе, что может сделать сорокалетний мужчина, уж будь уверена. Мои волосы все еще темны, мое сердце все еще полно любви и решительности, и я все еще есть, и всегда буду твой любящий

Дядюшка Альф.

* * *

Дорогая, милая, хорошая, любимая Гели,

От тебя по-прежнему всего одно письмо, а ведь я в Лилле почти две недели. Это меня огорчает. Это меня ужасно огорчает. Я полагаю, что мог бы надеяться на гораздо большее. Одиноким воинам на фронте поддержка тех, кто остался в тылу, нужна как воздух. А я, должен сказать тебе, самый что ни на есть одинокий воин.

Меня тут некоторые называют белой вороной, потому что я совсем не такой, как другие фельджандармы. Их постоянно отвлекают от долга многие вещи: тяга к отвратительной еде, табаку и сильнодействующим напиткам, сладострастное влечение к французским женщинам, оскверняющим их чистое немецкое мужское достоинство, а также иногда — боюсь, слишком часто! — любовь к деньгам в обмен на молчание.

Но меня отвлечь не может ничто. Можешь быть в этом уверена, дорогая! Я живу и тружусь только для того, чтобы нанести урон врагам Германской Империи. Мои бесполезные и бездарные сослуживцы знают об этом и завидуют. Они меня недолюбливают, потому что я никогда не опущусь так низко, как опустились они. Да, они меня недолюбливают, а также завидуют мне. В этом я уверен.

Я пошел к коменданту. Мы с бригадиром Энгельгардтом знакомы уже давно. Когда он наблюдал за противником на передовой в 1914 году, мы с парнем по имени Бахман встали во весь рост, чтобы заслонить его от британских пулеметов (он тогда был подполковником). В нас не попало ни одной пули, но человек чести таких вещей не забывает. И поэтому он принял меня в своем кабинете, хотя я всего лишь унтер-офицер.

Я сказал ему все, что думаю. Я ничего не упустил, ни единой детали. И выложил ему все, что думаю о жутком состоянии дел в Лилле. Тогда, в окопах Великой Войны, мы были как два брата. И он выслушал меня. Он выслушал, не перебивая, как будто между нами не было разницы в чинах. И на протяжении моей речи ее действительно не было.

Когда я договорил, он посмотрел на меня — и долгое время не произнес не слова. В конце концов он пробормотал:

— Ади, Ади, Ади, ну что же мне с тобой делать?

— Услышьте меня! — сказал я. — Примите необходимые меры! Не давайте спуску тем, кто осмелился противостоять Кайзеру. Не только французам, герр бригадир — фельджандармам тоже!

— Они живые люди, Ади. У них есть недостатки. В целом они справляются хорошо, — сказал он.

— Они сношаются с французами. Они сношаются с француженками. Они берут взятки, позволяя французам делать что угодно. Они плюют на все распоряжения, которые когда-либо были изданы, — я злился все больше и больше с каждой секундой.

Бригадир Энгельгардт это понимал. Он попытался меня успокоить:

— Не надо тут у меня грызть ковер, Ади, — сказал он. — Еще раз повторяю, они в большинстве своем справляются хорошо. Для этого им не обязательно следовать каждой букве каждой инструкции.

— Но они должны следовать! Они обязаны! — сказал я. — В наших рядах необходим порядок, послушание и порядок! Послушание и порядок — столпы Второго Рейха! Без них мы погибнем!

— У нас тут вполне достаточно и того, и другого, — ответил Энгельгардт. Неужели он тоже продажен? Даже вообразить это очень грустно, ужасно грустно. Качая головой, как будто прав был не я, а он, бригадир продолжил: — Ади, ну нельзя же сравнивать условия на фронте, когда положение всегда было чрезвычайным, и в оккупации, которая длится уже пятнадцать лет и может продлиться еще пятьдесят.

Продажен! Настолько продажен! Лицемер! Гнев и негодование наполнили мою душу. Только дураки, лжецы и преступники могут ждать пощады от врага. Бесконечные планы возникали в моей голове. И я заявил рассерженным тоном:

— Если ваши любимые подчиненные так замечательны, как вы утверждаете, то зачем же послали за мной? Неужели ваши зеленые дьяволы сами не могли поймать этого красного дьявола Дорио?

Он покраснел. Я знал, что я попал в цель. Тогда он издал нечто напоминающее вздох и ответил:

— Для специальных заданий нам нужен специалист.

Специалист! Даже сейчас, в такой момент, будучи мне далеко не другом — собственно, будучи не только моим врагом, но и врагом Кайзеррейха — он назвал меня специалистом! Признавая мое умение, он продолжил:

— Этот Дорио очень уж фанатичен. Возможно, именно тебе следует поручить за ним охоту.

— Все мы должны быть фанатиками на службе Кайзеру, — заявил я. Ведь это само собой разумеется. — Умеренность в борьбе с врагами Германии — вовсе не достоинство. Непреклонное стремление к процветанию фатерланда — отнюдь не недостаток.

— Ну хорошо, Ади, — со вздохом сказал бригадир Энгельгардт. Ему не понравилось, что его переспорил простой унтер. Однако он не накричал на меня за несубординацию — без сомнения, в память о старом. — Приведи ко мне Жака Дорио. Тогда и будешь говорить, что хочешь, ибо у тебя будет на это право. А пока что ты свободен.

— Яволь, герр бригадир! — сказал я, отдал честь и ушел. Такова привилегия начальника — прекратить спор, в котором уступаешь.

Когда я вернусь в Мюнхен, дай мне только возможность, моя дорогая, и я покажу тебе, какой хороший специалист твой любящий

Дядюшка Альф.

* * *

23 мая 1929 года

Моя милая, любимая Ангела,

Здесь в Лилле идет дождь. Дождливо и у меня на душе, ибо я по-прежнему не получаю от тебя новых писем. Я надеюсь, что все хорошо, и что ты расскажешь мне, чем ты там занимаешься в цивилизованном, расово чистом и неиспорченном фатерланде.

А здесь все в унынии — фельджандармы, французы, фламандцы. Здесь, на северо-востоке Франции, фламандцев — отличных представителей германской расы — больше, чем можно было ожидать. Все, у кого фамилии начинаются на “ван” или “де”, заметно выделяются своим германским происхождением, даже если и не говорят по-фламандски. У местного священника, аббата Гантуа, есть отличные теории по этому вопросу. Впрочем, мало кто из них пытается забыть французский язык и заново выучить фламандскую речь своих давних предков. Очень жаль.

Мало кто сегодня вышел на улицу — и уж, конечно, мало кто из так называемых diables verts, которые, бедняги, могут из-за дождя простудиться! Во всяком случае, так можно подумать, если прислушаться к их разговорам. Но я тебе скажу, и ты уж поверь мне, что дождь в городе, даже в угрюмом французском индустриальном городишке — это ничто по сравнению с дождем в грязном окопе, который я терпел без единой жалобы во время Великой Войны.

Так что я хожу себе как обычно, с зонтиком и поднятым воротником пальто. Конечно, я одет в штатское. Я не настолько глуп, чтобы ходить в Лилле на охоту в форме немецкой фельджандармерии. Нарядившись зеброй, на уток не ходят! Еще одна вещь, которую понимают далеко не все мои товарищи. Они просто дураки, недостойные доверия, оказанного им Кайзером.

Итак, я пошел в рабочий квартал Лилля. Именно в таких местах Дорио источает свой яд — ложь и полную ненависти клевету о Кайзере, Кронпринце и Втором Рейхе. Без сомнения, за ним охотятся также и французские агенты, но как Германская Империя может рассчитывать на французов? Будут ли они преследовать Дорио и ему подобных не за страх, а за совесть? Или они, что более вероятно, лишь сымитируют погоню, вовсе не надеясь и не пытаясь его поймать?

Я с ними вообще не контактирую. По мне, так они меня скорее предадут, чем помогут. По правде говоря, я так же отношусь к лилльским фельджандармам, но с ними, хочешь не хочешь, хоть как-то сотрудничать приходится. Так вот обычные люди мешают работе сверхчеловека!

Какой же задымленный, закоптелый, грязный город этот Лилль! Всюду копоть. Хорошо бы пропылесосить. С другой стороны, этот городишко может просто развалиться на кусочки без скрепляющей их грязи. В любом случае, эти авгиевы конюшни будут вычищены еще не скоро.

Я умею выдавать себя за рабочего. Это для меня даже не трудно. Я блуждаю по улицам опустив голову, прислушиваясь ко всему, как гончая собака. Я захожу в estaminet и заказываю кофе. Одно слово. Акцент меня не выдает. Останавливаюсь. Пью. Слушаю.

Нахожу… ничего не нахожу. Может быть, я предан? Может быть, Дорио знает, что я здесь — и поэтому он тише воды, ниже травы? Неужели кто-то из своих всадил мне нож в спину? Да попадись мне в руки такой мерзкий недочеловек — я б его задушил струной от пианино, и с улыбкой наблюдал, как он корчится и умирает.

Надеюсь получить от тебя весточку в скором времени. Целую твои руки, твою шею, твою щеку, твой рот, и самый кончик твоего… носа. С огромной любовью, твой

Дядюшка Альф.

* * *

25 мая 1929 года

Милая, прекрасная Гели,

Какой же твой дядюшка специалист, какой же он сверхчеловек! Несмотря на твое неутешительное молчание, я неумолимо преследую красного преступника Дорио. И я нашел след, который обязательно меня на него выведет.

Одна вещь, о которой мне необходимо упомянуть — это любовь жителей Лилля к голубям. В начале войны мы этих птиц конфисковали, резонно опасаясь того, что они будут использованы врагом для шпионажа. (Некоторые из этих голубей, как я слышал, оказались в желудках солдат. Порицая мясоедство, я тем не менее доволен, что полакомились наши солдаты, а не французы).

Впрочем, сейчас у нас тут во Франции так называемый мир. И французам снова разрешено иметь птиц. “La Societé colombophile lilloise” (“Лилльское Общество Голубеводов”) насчитывает сотни, если не тысячи, активных членов, которые собираются в нескольких клубах в пролетарских кварталах города. Но можно ли по-прежнему использовать голубей для шпионажа и передачи секретной информации? Конечно, можно!

Я немного разбираюсь в этих птицах. Еще бы — будучи курьером на войне, разве я не видел, как мои сообщения зачастую записывались на бумажку и посылались с голубем? Да уж видел, и не раз! Вот я и стал ходить на собрания голубеводов. Там меня зовут мейнхеер Коппенштейнер — хорошая у меня теперь фамилия! — голубевод из Антверпена, приехавший в Лилль по делу. Мой акцент никогда не позволит мне выдать себя за француза, но за фламандца — пожалуйста.

— У нас в Антверпене все еще тяжко, — говорю я им. — Зеленые дьяволы забирают у тебя птиц по любому поводу и без повода.

Они мне сочувствуют.

— Тут у нас не так плохо, — отвечает один из них. — Боши (это они нас так называют, “свиньи”) очень тупые.

Все вокруг кивают. И хихикают. Думают, что они такие умные! Еще один француз говорит:

— Можно делать все что хочешь, прямо у них под носом!

Но тут некоторые начинают покашливать. Несколько человек качают головами. Нельзя заходить так далеко. В конце концов, они меня не знают, и фламандский акцент вполне может оказаться немецким. Но я слишком умен, чтобы их провоцировать. Я всего лишь говорю:

— Ну, значит, вам везет — везет больше, чем нам. У нас, если птицу поймают с запиской, так сразу расстрел, каким бы невинным ни был у записки текст.

Они сочувственно хмыкают. Трудно им там, бормочут они. Некоторые из них так себя ведут, предатели, что небось сами уже заслужили повязку на глаза и последную сигарету! И ведь дождутся! Но не сейчас. Я сижу и не спешу. Они говорят о своих птицах. Мейнхеер Коппенштейнер включается в разговор — он тоже может отличить голубя от гуся. Но в основном он молчит — он чужак, иностранец. Ему не нужно выделяться, нужно лишь влиться в коллектив. И он вливается. О, да — он вливается.

Пройдет совсем немного времени, и мейнхеер Коппенштейнер зайдет и в другие клубы. Он не будет задавать лишние вопросы. Он не будет много болтать. Но он будет слушать. О, да, будьте уверены — он будет внимательно слушать. Будь я дома в Мюнхене, я бы лучше послушал тебя. Но я, в конце концов, не мейнхеер Коппенштейнер. Думая о поцелуях, которыми одарю тебя при нашей встрече, я по-прежнему остаюсь твой любящий

Дядюшка Альф.

* * *

28 мая 1929 года

Дорогая, милая, прекрасная, любимая Ангела,

Я уже три недели в Лилле — и получил от тебя только два письма! Это совсем не то, чего я хочу, не так, как должно быть! Ты должна немедленно написать мне снова и рассказать мне о всех своих делах, и как ты проводишь свои дни — и ночи. Ты должна, я хочу этого. Я страстно и нетерпеливо жду твоего ответа.

Между тем, ожидая твоих писем, я хожу в другие клубы голубеводов. И в тот, первый клуб тоже зайду обязательно, чтобы все видели, что мейнхеера Коппенштейнера действительно интересуют эти птицы. И ведь действительно интересуют — только по другой причине.

Рабочие треплются о голубях. Они пьют вино и пиво, а иногда — яблочное бренди. Как фламандцу, мейнхееру Коппенштейнеру тоже полагается пить пиво. И я пью, жертвуя даже здоровьем на службе Кайзеру. И вот в одном из клубов я слушаю — вернее, подслушиваю — тихий разговор о некоем Жаке. Это и есть Дорио? Я не уверен. Ну почему эту французскую заразу не зовут Жан-Герольдом или Паскалем? Здесь в Лилле каждый третий — Жак! Просто руки опускаются — в самом деле, ковер грызть хочется!

А потом кто-то пожаловался насчет бошей — такое вот очаровательное прозвище придумали для нас французы, как я тебе уже написал в прошлом письме. Наступило что-то вроде молчания, и многие покосились на меня. Я сделал вид, что не обратил особого внимания. Если бы я заорал “Да бельгиец я, а не немец, так что говорите что угодно!”… это бы только усилило их осторожность. Лучше прикинуться, что тебе все равно.

Сработало. Как нельзя лучше. Кто-то негромко сказал сочувственным тоном:

— Его не бойтесь. Он из Антверпена, бедняга.

Собственно, он добавил еще и крепкое словцо, но это не для ушей деликатной и хорошо воспитанной немецкой девушки.

— Из Антверпена? — ответил кто-то другой. — Их боши начали донимать еще раньше, чем нас. Мало кто может похвастаться таким счастьем.

Эта острота вызвала тихий смех и общее согласие. Я запомнил их лица, но многих из них я еще не знаю по фамилиям. Тем не менее, да поможет мне бессмертный и добрый Herr Gott, они будут пойманы, и испытают сполна заслуженные ими мучения.

Видя, что я не отвечаю — что я едва их понимаю — они осмелели. Один из них говорит:

— Если вы, приятели, хотите послушать кой-чего про бошей… Знаете заведение мадам Лии, на рю де Саррасенс, около церкви святых Петра и Павла?

Я полагал, что это заведение с дурной репутацией, но ошибся. Это случается даже со мной, хоть и редко.

— Ты имеешь в виду ясновидящую? — говорит другой, и первый парень кивает.

Мадам Лия, ясновидящая? Хороша картина, не так ли, дорогая? Представь себе жирную, усатую, потную еврейку, врущую напропалую с целью заработать свои франки! Я считаю, что таких людей следовало бы уничтожать.

Но вернемся к рассказу. После того, как первый голубевод подтверждает, что именно эту мадам Лию он имел в виду — одному Богу ведомо, сколько таких подозрительных жидовок работают под одним и тем же несомненно фальшивым именем в Лилле! — он говорит:

— Ну, так приходите туда завтра в полдесятого. Она предсказывает будущее по пятницам, субботам, воскресеньям и понедельникам. А по другим дням — другие вещи.

Он самодовольно хихикает — уж он-то знает, что за вещи.

Завтра, конечно же, среда. Кто знает, что за предательство творится в заведении мадам Лии в те дни, когда она не предсказывает будущего? Пока этого не знает никто — ни один немец. Но после завтрашнего вечера весь мир узнает о том, какие мерзкие антинемецкие гадости она распространяет. Все евреи такие. Но этому следует положить конец! Что бы там ни происходило, этому следует положить конец! И я клянусь, что он будет положен.

Может быть, это и не будет Дорио. Но я надеюсь, что будет. Я думаю, что будет. Нет, это должен быть Дорио! Это не может быть кто-то другой или что-то другое. От этого зависит моя репутация. От этого зависит вся моя жизнь!

Когда в древней Греции матери посылали сыновей на битвы, они говорили им: “Со щитом или на щите!” Так же будет и со мной, когда я пойду в бой с врагами Германской Империи! Я не промедлю и не отступлюсь, но добьюсь триумфа или потеряю надежду на будущее величие. Да здравствует победа!

Дай мне свои молитвы, дай мне свое сердце, дай мне награду героя, когда я вернусь домой покрытый славой, как обязательно произойдет. Я останавливаюсь лишь на секунду, чтобы снова поцеловать твои письма и представить, что целую тебя. Завтра — в сражение! Да здравстувет победа! Победа, которую одержит твой непреклонный

Дядюшка Альф.

Окончание
Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Гарри Тeртлдав: Дядюшка Альф. Перевод Миротвора Шварца

  1. Не только для порядка, ибо возмутительно писать о продолжении без упоминания о начале работы. И я сам же напакостил. Теперь убиваю двух зайчишек сразу. И, главное — перечитываю удивительную прозу:
    «9 мая 1929 года
    Моя милая, дорогая Ангела,
    Дела обстоят хуже, чем я мог себе вообразить. Неудивительно, что сюда послали меня. Лилль — один из самых затрапезных городишек во Франции. Контраст между головокружительным богатством и ужасающей бедностью поразителен. Рядом с богатыми витринами обитают бездомные в грязи и отчаянии. И, как мне ни стыдно это признать, я должен сказать тебе, что здесь по крайней мере каждый второй фельджандарм продажнее любого француза… Я говорю об этом вполне открыто. Будь я чином повыше фельдфебеля, я бы этого так не оставил. Но подлая офицерская клика бесстыдно ставит палки в колеса моей карьере…»
    Ладно, оставим в стороне восторги, даты, любопытные аналогии, вполне возможные в этом случае, и зададимся вопросом: почему уважаемый Соплеменник возмутился/огорчился, по какой причине?
    Коммент мой на продолжение был, согласен, убог и Б-г с ним..
    И не Гашек, а англосакс Гарри Тeртлдав написал, а уважаемый М.Ш. перевёл. Но ведь текст-то замечательный. IMHO. И, опять же, напоминает разбитый вдребезги текст на всё те же французские темы, только — за середину прошлого века. Не припоминаете?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *