Гарри Тeртлдав: Должен — и будет. Перевод Миротвора Шварца

 356 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Вскоре он заключил, что или “нормальные часы” в Новом Орлеане не имеют ничего общего с нормальными часами во всем остальном мире, или же “нормальное времяпрепровождение” по-новоорлеански означает прежде всего “бесконечное веселье”.

Должен — и будет

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“Must and Shall” by Harry Turtledove
Harry Turtledove
Гарри Тeртлдав

12 июля 1864 года
Форт-Стивенс к северу от Вашигтона

Генерал Горацио Райт взобрался на земляной вал, чтобы посмотреть на то, как солдаты Шестого корпуса, спешно отозванные из Питерсберга, отбрасывают конфедератов Джубала Эрли от столицы Соединенных Штатов. Снизу раздался вопрос, заданный длинным худым человеком в черном сюртуке и высоком цилиндре:

— Как у нас идут дела, генерал?

— Отлично. — В голосе Райта явственно слышалось облегчение. Начни Эрли атаку на окружающее Вашингтон кольцо фортов днем раньше, ему бы противостояли только ополченцы и государственные служащие с мушкетами, и нападающие вполне могли бы прорваться к городу. Но Эрли опоздал, и теперь ветераны из Шестого корпуса оттесняли его солдат назад. Несомненно, Вашингтон был спасен. Вероятно, все еще находясь под впечатлением собственных чувств, Райт добавил: — Не желаете ли подняться сюда и убедиться в нашем успехе лично?

— С превеликим удовольствием, благодарю вас, — сказал Авраам Линкольн, после чего поднялся по лестнице и встал рядом с генералом.

Даже в кошмарном сне Райт не смог бы себе представить, что президент примет подобное предложение. Линкольн несколько раз перегнулся через вал, и в него уже начали постреливать конфедераты. Конечно, они не могли его узнать, находясь от Форт-Стивенса на таком расстоянии, но из-за своего роста и шляпы он представлял собой отличную мишень.

Неподалеку упал раненый, издав протяжный крик. Генерал Райт передвинулся, закрыв президента Линкольна от конфедератов своим телом. Линкольн тут же спутал генералу карты, шагнув в сторону.

— Мистер президент, я вынужден настоять на том, чтобы вы удалились в безопасное место, — сказал Райт. — Здесь вам делать нечего. Вам надлежит сойти вниз немедленно!

Линкольн не обратил на него ни малейшего внимания, продолжая вместо этого наблюдать за битвой к северу от форта. Находящийся внизу капитан закричал, явно не узнав своего верховного главнокомандующего:

— Слезай вниз, чертов болван, пока тебя не пристрелили!

Когда Линкольн и после этого не сдвинулся с места, Райт сказал:

— Если вы, сэр, не слезете сами, я позову солдат, чтобы стащить вас вниз силой. — Произнеся эту угрозу в адрес президента Соединенных Штатов, генерал тут же ужаснулся собственной наглости.

Линкольна же, судя по всему, слова Райта лишь позабавили. Он повернулся и пошел обратно к лестнице. Однако не сделав и двух шагов, президент осел подобно тряпичной кукле. Кошмары у Райта бывали и раньше, но теперь он видел один из них не во сне, а наяву. Совершенно не заботясь о собственной безопасности, генерал склонился к раненому президенту, чья кровь лилась из дырки в голове на перемешанную с глиной землю. Лицо Линкольна выражало некоторое удивление. Его тело пару раз дернулось, после чего затихло.

Капитан, кричавший на Линкольна, поднялся на вал. Его глаза расширились.

— Боже мой, — простонал он. — Это же президент.

Райту показалось, что он узнал этого офицера.

— Вы Холмс, не так ли? — сказал он. Хотя в этот момент вокруг генерала рушилось мироздание, он почему-то находил утешение в том, что знает своего собеседника в лицо.

— Да, сэр. Оливер У. Холмс, 20-й Массачусетский, — ответил молодой капитан.

— Что ж, капитан Холмс, немедленно зовите сюда врача, — сказал Райт. Холмс кивнул и поспешно удалился. Райт удивился его рвению — ведь капитан не мог не видеть, что Линкольн уже мертв. Впрочем, кто был большим глупцом — сам генерал, пославший Холмса за доктором, или же исполняющий этот приказ капитан?

21 июля 1864 года

Вашингтон

Стоя на спешно сооруженном деревянном помосте у Восточных ворот Капитолия, Ганнибал Хамлин уставился на толпу, ждущую от него инаугурационной речи. Помост был завешен черным, как и Капитолий, как и все улицы, по которым проехала его карета. Многие лица в толпе все еще выражали опустошенность и неверие в происшедшее. Никогда еще за восемьдесят восемь лет, прошедших с момента освобождения от британского господства, президент Соединенных Штатов не погибал от вражеской пули.

Из первого ряда почетных гостей на Хамлина глянул сенатор Эндрю Джонсон из Теннесси. Именно он заменил уроженца Мэна в качестве напарника Линкольна на новых президентских выборах. Если бы это ужасное событие произошло годом позже, не Хамлин, а Джонсон стал бы президентом (если бы, конечно, Линкольн был избран на второй срок). Но сейчас Хамлину было не до “если бы…”

Хамлин шлифовал свою речь с того самого момента, когда телеграмма о смерти Линкольна застала его в Бангоре, куда он, чувствуя себя ничтожным и отвергнутым, удалился после того, как не смог вторично стать кандидатом на пост вице-президента. Однако сейчас его страна нуждалась в нем снова. Он расправил свои широкие плечи, будучи готовым к тому, чтобы принять огромную тяжесть, столь неожиданно на него свалившуюся.

— Непреклонность! — закричал он. — Это слово всегда было моим девизом, и никогда еще за всю историю нашей великой и славной республики оно не было настолько актуальным. Тело Авраама Линкольна лежит в земле сырой, но мы по-прежнему идем в бой — идем к победе!

Эта аллюзия к “Телу Джона Брауна” вызвала аплодисменты не только толпы, но и солдат, расставленных на крыше Капитолия и повсюду вокруг здания, чтобы не дать проклятым мятежникам убить еще и второго президента. Хамлин продолжил:

— Ответственность за эту великую войну, в которой наш лидер отдал родине все, включая собственную жизнь, полностью лежит на южных рабократах, которые задумали вывести свои штаты из нашего славного Союза для достижения своих мерзких целей. Я обещаю вам, друзья мои, что Авраам Линкольн будет отомщен, и что те, кто повинен в его смерти, понесут наказание в полной мере.

И снова раздались аплодисменты. С особенным энтузиазмом хлопали законодатели-республиканцы, гордо называющие себя радикалами — Фаддей Стивенс из Пенсильвании, Бенджамин Уэйд из Огайо, Захария Чандлер из Мичигана и носящий очки Джон Эндрю из Массачусетса. В свое время к их числу принадлежал и сам Хамлин, тогда еще заседавший в Сенате, а не исполнявший обязанности вице-президента, которых, по правде говоря, было не так уж много.

— Таким образом, — возгласил Хамлин, — я заявляю следующее: давайте используем все допускаемые Законами Войны средства, вложенные в наши руки Богом, дабы подавить самый коварный мятеж, который когда-либо видел мир. Этот конфликт превратился в радикальную революцию. Да, джентльмены, я открыто произношу это слово, и, более того, делаю это с удовольствием. Эта революция сокрушит зловещий Юг и освободит невольников, которых он держит в цепях.

Аплодисменты зазвучали еще громче. Да, Линкольн был настроен более умеренно, но что из этого вышло? Гроб, похороны и скорбящий народ. Народ, готовый к более суровым мерам. Нет, не просто готовый — жаждущий этих мер.

— Они посеяли ветер, так пусть же теперь пожнут бурю. Мы окончательно пробудились ото сна и осознали выпавшую нам тяжкую обязанность. Давайте же не откажемся от этой обязанности, а исполним ее со всем надлежащим рвением, и только сам Бог в мудрости Своей знает, чем наш путь закончится. Это беззаконное чудовище, эта Политическая Рабовладельческая Клика никогда не сможет разрушить государство, которое больше не в силах контролировать.

Мятежники гордо заявляют, что они вышли из Союза. Очень хорошо — поверим им на слово. Одержав победу, которую нам несомненно пошлет Провидение, мы поступим с их землями так, как они того заслуживают — не как со штатами, быть которыми они больше не желают, а как с захваченными провинциями, покоренными нашим мечом. Я заявляю, что мы повесим Джефферсона Дэвиса, и повесим Роберта И. Ли, и повесим Джо Джонсона — да, повесим их всех выше Амана — и также других мятежных генералов, и полковников, и губернаторов, и членов их фальшивого Конгресса. Да, Сущий Бог милосерден, но Он также справедлив и беспощаден, и мы, народ Соединенных Штатов, послужим орудием Его в борьбе добра со злом.

Теперь голос Хамлина потонул в море аплодисментов и одобрительных криков. Громче всех выражал свое согласие угрюмый Фаддей Стивенс. Все эти свирепые звуки напомнили президенту вой волков в глухих лесах Мэна. Он гордо стоял на помосте, возвышаясь над толпой. Он поведет этих волков за собой, и вместе с ними разрушит мятежную Конфедерацию до основания.

11 августа 1942 года
Новый Орлеан, Луизиана

Заскрипев тормозами, поезд компании “Иллинойс-Центральная” остановился на вокзале, расположенном на улице Рампарт.

— Новый Орлеан! — закричал кондуктор, хотя нужды в этом и не было. — Выходят все, кто едет до Нового Орлеана!

Подобно всем остальным пассажирам в вагоне, Нил Майклс направился к выходу. Он был почти сорокалетним блондином среднего сложения. Большинство его волос покрывала широкополая шляпа. Роговые очки с толстыми линзами в золотой оправе придавали ему скромную внешность типичного бухгалтера.

Как только он покинул кондиционированный уют железнодорожного вагона и почувствовал испепеляющую жару новоорлеанского лета, очки немедленно запотели. Удивленно покачав головой, Майклс достал из кармана штанов носовой платок и вытер с очков появившуюся влагу.

Он получил свой багаж и направился к стоянке такси, пройдя на своем пути мимо роя продавцов газет — мальчишек и не только — и целого ряда кресел для чистки обуви. В одном из них восседал толстый негр с золотой цепочкой, которая тянулась из одного кармана его костюма в другой. У его ног орудовал тряпкой молодой чистильщик, по виду ирландец. Он не прекращал своей работы, пока черные оксфордские ботиники посетителя не засверкали.

— Готово, сэр, — сказал парень. Его полубруклинский, полуюжный акцент выдавал в нем уроженца Нового Орлеана. Негр посмотрел на свои ботинки, кивнул и бросил чистильщику десять центов, всем своим видом изображая непомерную щедрость. — О, большое спасибо, сэр, — воскликнул парень. Его неискренняя услужливость резанула Майклса по ушам.

Снаружи вокзала газетчиков было еще больше. Майклс купил номер “Таймс-Пикейн” и стал его читать, стоя в очереди к такси. Новости с театра военных действий были безрадостными. Немцы по-прежнему продвигались в России на восток и топили у американских берегов корабль за кораблем. А в южной части Тихого океана японцы и американцы наносили друг другу удар за ударом, и только одному Богу было известно, чем все это кончится.

Через улицу от вокзала кто-то написал на стене: “Янки — вон!” Майклс вздохнул. С тех пор, как его поезд въехал в Теннесси, он видел этот лозунг на сараях, мостах и набережных уже много раз. Собственно, подумал он, в Кентукки таких надписей хватало тоже, хотя Кентукки и оставалось в Союзе во время Великого Мятежа.

Когда очередь наконец дошла до него, таксист погузил его чемоданы в багажник “Олдсмобиля” и сказал:

— Куда, сэр?

— Отель “Новый Орлеан” на улице Канал, — ответил Майклс.

Таксист приложил руку к козырьку своей кепки.

— Будет сделано, сэр, — сказал он неожиданно сухо. Он открыл для Майклса заднюю дверь, захлопнул ее за своим пассажиром, и сел в такси сам. Зашумев, машина двинулась с места. Шум явно свидетельствовал о том, что трансмиссия “Олдсмобиля” знавала лучшие времена.

Во время недолгой поездки к отелю Майклс успел насчитать еще пять надписей “Янки — вон!”, да еще и пару белых полосок, под которыми наверняка скрывались такие же призывы. Солдаты на улицах ходили группками не меньше четырех, а на некоторых углах стояли целые взводы в полном боевом облачении, которое в одном из случаев включало в себя пулеметное гнездо, сооруженное из мешков с песком.

— Милый тихий городок, — заметил Майклс.

— Да уж, — ответил таксист. В его голосе по-прежнему отсутствовали какие-либо эмоции. Он замялся. Его челюсть заходила так, как будто он был жвачным животным. Все же в следующий момент он решил продолжить: — Мистер, с таким акцентом вам следует быть осторожней. Для чертового янки вы вроде человек неплохой, и я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

— Спасибо. Я приму это к сведению, — сказал Майклс. Он и сам бы предпочел, чтобы Бюро послало кого-нибудь с более убедительным произношением. Последний человек, которого посылало ФБП, в итоге всплыл брюхом вверх в Миссисипи — его произношение достаточно убедительным явно не оказалось.

Издав что-то вроде вздоха, такси остановилось перед отелем “Новый Орлеан”.

— Это будет стоить сорок центов, сэр, — сказал водитель.

Майклс полез в карман штанов и достал оттуда полдоллара:

— Вот. Сдачи не надо.

— Вы очень добры, сэр, но… двух по 25 у вас не найдется? — сказал таксист. Он вернул большую серебряную монету пассажиру.

— А чем эта плоха? — потребовал ответа Майклс, хотя и подозревал, что ответ ему уже известен. — Она имеет хождение на всей территории Соединенных Штатов Америки.

— Так-то оно так, сэр, но здесь нет ни одного места, где я бы мог ее потратить, — ответил водитель. — Из-за его портрета это невозможно. — На лицевой части пятидесятицентовика красовался образ Линкольна-мученика, а на обратной стороне — негр с разорванными цепями и изречение “sic semper tyrannis”. Майклс и раньше знал, что эту монету белые южане не любят, но он не представлял себе степень этой нелюбви.

Он вышел из такси, порылся в кармане и достал одну монету в 25 центов и две по 10. Таксист не возразил ни против профиля Вашингтона, ни против бога Меркурия. Не возразил он и против уменьшения чаевых вдвое. Этого было достаточно, чтобы Майклс понял, как же ненавидима была полудолларовая монета.

Подвешенные под потолком вентиляторы лениво разгоняли воздух в вестибюле отеля, не особенно стараясь его охладить. За стойкой находилась цветная регистраторша. Услышав акцент Майклса, она улыбнулась.

— Да, сэр, за вами забронирован номер, — сказала она, покопавшись в бумагах. Судя по ее произношению, она тоже получила образование в Лояльных Штатах. Она протянула ему медный ключ. — Номер 429, сэр. Три доллара и двадцать пять центов за ночь.

— Очень хорошо, — сказал Майклс. Регистраторша взяла со стойки колокольчик и позвонила. Белый носильщик, чья форменная одежда напоминала рекламу фирмы “Филип Моррис”, поднял чемоданы Майклса и потащил их к лифту.

Когда они добрались до номера 429, Майклс открыл дверь. Коридорный внес чемоданы в номер, опустил их на пол и встал в ожидании чаевых. В качестве эксперимента Майклс дал ему отвергнутый таксистом пятидесятицентовик. Коридорный взял монету и положил в карман. Его губы безмолвно произнесли некое словосочетание. Майклсу показалось, что это было “чертов янки”, но он не был в этом полностью уверен. Коридорный поспешно удалился.

Через пару часов Майклс спустился поужинать. На ковре в холле лежало что-то сияющее. Он посмотрел вниз и увидел полдоллара, которые совсем недавно дал коридорному. Все это время монета лежала здесь у всех на виду, причем Майклс слышал, как по холлу ходили туда-сюда люди. Но ее никто не подобрал. Он задумчиво поднял монету и положил ее в карман.

* * *

Прогулка по Вье Карре, также известному под названием “Французский квартал”, создавала впечатление, что все новоорлеанские страхи — не более чем глупости. Из каждых вторых дверей вырывался джаз. Над заведелениями, в которых подавали джин, пульсировали неоновые вывески. На углах улиц музицировали любительские ансамбли — как белые, так и негритянские. Никто не обращал внимания на распоряжения о затемнении — впрочем, подобная беспечность наблюдалась как на Юге, так и на Севере. В такт музыке дергались уличные танцоры в деревянных башмаках. Рядом с ними на земле стояли предназначенные для монет чашки. Проститутки в кричащих нарядах крутили бедрами и соблазнительно улыбались.

Нил Майклс пробирался сквозь толпу солдат, матросов и глазеющих штатских подобно футболисту, двигающемуся вперед по полю и уворачивающемуся от игроков противника. Он посмотрел на часы — отчасти для того, чтобы узнать время, отчасти для того, чтобы убедиться, что они не украдены. Половина двенадцатого. Когда же тут народ успокаивается? Может быть, никогда.

Он свернул с улицы Ройял направо на Сент-Питер и пошел на юго-восток — к Миссисипи и площади Джексона. Чем дальше он удалялся от Вье Карре, тем тише раздавался в его ушах веселый гомон — и в конце концов затих окончательно. Он прошел мимо Кабилдо — старого испанского здания, сложенного из кирпича и отделанного плиткой из штукатурки. Теперь в нем находился Музей Штата Луизиана, содержащий солидное собрание документов и прочих экспонатов, повествующих о карьере Бенджамина Батлера, первого военного губернатора Нового Орлеана. Джонни-ребы [1] то и дело грозились подложить в Кабилдо бомбу, но до сих пор так пока этого и не сделали.

На площади Джексона возвышались две огромные бронзовые статуи. Одна из них изображала восседавшего на коне человека, в честь которого площадь была названа. Напротив этой конной статуи стояла другая, еще выше. По мнению Майклса, лысая голова и полное, обрюзгшее тело Бена Батлера не очень-то подходили для того, чтобы быть увековеченными в бронзе, но его мнением никто не интересовался.

Он прошел по проложенной среди травы и цветов заасфальтированной дорожке, ведущей к статуе Джексона. Свет на площади был более тусклым, чем во Французском квартале, но Майклс все же разобрал слова, выгравированные по приказу Батлера на основании его статуи: “Союз должен быть сохранен — и будет”. Так губернатор перефразировал знаменитый тост Эндрю Джексона: “Наш Федеральный Союз — он должен быть сохранен”.

Губы Майклса сжались и образовали узенькую полосочку — но это не было улыбкой. Используя силу и устрашение, пушки и виселицы, штыки и тюрьмы, армия Соединенных Штатов действительно сохранила Союз. И вот теперь, когда после подавления Великого Мятежа прошло более трех четвертей века, войска США по-прежнему оккупировали штаты мятежной Конфедерации, по-прежнему то и дело вступали в вооруженные стычки на холмах, в лесах — а иногда и на городских улицах — с людьми в серых рубашках, вопящими в пылу битвы подобно диким котам. Ненависть порождала ненависть, месть порождала месть, и конца-краю всему этому было не видать. Иногда Майклс задавал себе вопрос — а не следовало ли в свое время Союзу отпустить джонни-ребов к чертовой матери, если уж им так этого хотелось?

Он никогда не произносил этого вслух — подобные мысли с собеседниками не делят. Да и поздно уже о таких вещах беспокоиться — с тех пор сменилось несколько поколений. Все, что оставалось делать Майклсу — это расхлебывать кашу, заваренную мстительным Хамлином и его преемниками, настроенными ничуть не более милосердно.

Человек, на встречу с которым явился агент ФБП, должен был ожидать его за статуей Батлера. Не увидев вокруг статуи часовых, Майклс несколько удивился — джонни-ребы взорвали ее в 1880-х и потом еще раз в 1920-х. Если с тех пор Новый Орлеан и признал власть вашингтонского правительства, то весьма успешно сохранял эту лояльность в тайне.

Майклс зашел за статую и прошептал во тьму пароль:

— Восемь десятков и семь.

Некто должен был ответить: “Новое рождение свободы”. Но никто не сказал ни слова. Когда глаза Майклса привыкли к темноте, он различил тело, распластавшееся в узком проходе между основанием статуи и кустами на краю площади Джексона. Он нагнулся над лежащим. Если это был тот, с кем ему следовало увидеться, то отзыва он уже не даст — по крайней мере, до дня Страшного Суда. Его горло было перерезано.

Послышался шум бегущих ног. Зажглись фонари, лучи которых пронизывали тьму подобно копьям. Один из лучей наткнулся на Майклса. Он поднял руку и прикрыл от ослепительного света глаза. Кто-то закричал с явным северным акцентом:

— Вылезай немедленно, чертов реб-убийца, а то другого раза не будет!

Майклс поднял обе руки в знак сдачи и вышел из-за статуи.

* * *

Снаружи заведения “У Антуана” дождь лил как из ведра. Внутри же ресторана Нил Майклс, перед которым стояли улитки а-ля Рокфеллер и виски с содовой, предвкушал отличный обед — а потому готов был простить погоде ее своеволие.

Однако прощать солдат за вчерашнее он не собирался. Стряхивая пепел из своей сигареты “Кэмел”, он произнес тихим, но рассерженным голосом:

— Если бы эти тупые мордовороты, черт их побери, специально готовились несколько недель, то и тогда бы им не удалось испортить мое инкогнито лучше, чем они это сделали прошлой ночью.

Его собеседник, высокий, худой и темноволосый мужчина по имени Морри Гаррис, отпил из своего стакана и сказал:

— Может, оно и к лучшему. Любой, кого арестует военная полиция, придется местным джонни-ребам по нраву. — Его нью-йоркский акцент казался в Новом Орлеане не таким необычным, как монотонное среднезападное произношение Майклса.

Майклс собрался ответить, но тут же замолчал, так как к столу подошел официант и спросил:

— Готовы ли вы заказывать, джентльмены?

— Принесите мне pompano en papillote, — сказал Гаррис. — Такого, как здесь, нигде больше не найдешь.

Официант записал заказ на бумажке, после чего вопросительно посмотрел на Майклса. Тот ответил:

— А я бы хотел poulet chanteclair. — Официант кивнул, почиркал пару секунд пером и ушел.

Осмотревшись вокруг, чтобы быть уверенным, что на него и на его слова никто не обращает внимания, Майклс заговорил:

— Может, оно и так. Но зато Дюканж теперь мертв. А если бы эти глупые бульдоги застали нас во время переговоров? Тогда бы сделка сорвалась точно, да и меня могли бы пристрелить. — Как и прошлой ночью, его губы вытянулись, но совсем не в улыбку. — Мне моя шкура дорога. Другой у меня нет.

— Даже и без Дюканжа мы должны найти ниточку, ведущую в подполье, — сказал Гаррис. — Где-то это оружие да находится. Нам не мешало бы его найти, пока не поднялся весь город. — Он закатил глаза. — Черт побери, да что там город! Если дошедшие до нас слухи верны, то нацисты привезли в Новый Орлеан достаточно ружей и Бог знает чего еще, чтоб зажечь штата четыре, а то и пять. А уж как это поможет нашим военным планам! — Его сарказм был подобен хлесткому удару.

— Черт бы побрал немцев, — сказал Майклс, по-прежнему тихо, но с дикой злобой. — Они и в прошлую войну разыгрывали ту же карту. Но я с тобой согласен. Если слухи правдивы как Священное Писание, то даже Восстание Дня Благодарения покажется поцелуем в щечку по сравнению с замышляемым ими пожаром.

— Так быть не должно, — мрачно сказал Гаррис. — У нас тут в Новом Орлеане видимо-невидимо солдат и матросов, а когда надо подобную гадость предотвратить, толку от них ноль. Для этого им подавай ФБП, хватает у нас на это персонала или нет.

Тут подошел официант, и Майклс занялся цыпленком, маринованным в красном вине. На вкус он оказался таким же приятным, как и на вид. А Морри Гаррису так понравился прилагающийса к помпано соус, что он не удержался от сладкого причмокивания.

Через какое-то время Майклс сказал:

— Чем больше мы пытаемся, тем труднее нам держать здешнюю ситуацию под контролем. В один прекрасный день…

—…Все взлетит на воздух, — спокойно договорил Гаррис. — Да, но не сейчас. А именно “сейчас” нас должно беспокоить больше всего. Разразись тут гражданская война, и против немцев с япошками нам ничего не светит. Вот что планирует Гитлер.

— Может быть, Хамлину со Стивенсом следовало тогда повести себя по-другому — Бог его знает, как именно. Тогда бы нам не пришлось заниматься… этим, — сказал Майклс. Он знал, что эти слова были ересью в устах агента ФБП, но все, что произошло с ним с момента прибытия в Новый Орлеан, оптимизма ему не прибавило.

— А что же им следовало сделать? — резко спросил Гаррис.

— Я уже сказал, что не знаю, — ответил Майклс, жалея о своем длинном языке. Что там говорилось на плакатах? “Раскрытый рот потопит флот”[2]? А вот теперь раскрытый рот может потопить его самого.

Как и следовало ожидать, Морри Гаррис продолжил, проигнорировав ответ своего собеседника:

— Эти джонни затеяли мятеж, убили пару сотен тысяч американских парней, да еще и застрелили насмерть президента. И что мы должны были сделать — погладить их по головке? Мы их побили, и сполна с ними рассчитались. Насколько я могу судить, они это заслужили.

— Ну да, а с тех пор с нами рассчитываются они. — Майклс устало поднял руку. — Да черт с ними. Как ты уже сказал, нам следует беспокоиться о “сейчас”. Но теперь, когда Дюканж мертв, какие еще у нас есть каналы для проникновения в мятежное подполье?

Рот Морри Гарриса скривился, как будто ему попала туда какая-то гадость:

— Насколько я знаю, хороших каналов у нас нет. Мы все эти годы слишком много рассчитывали на местных негров. Из-за этого белые доверяют нам еще меньше. Впрочем, может быть, Дюканж успел с кем-нибудь поговорить до того, как его убили, и этот кто-нибудь попробует с тобой связаться.

— И что же, по-твоему, я должен делать? Сидеть в своем номере в ожидании звонка, словно девушка, которая в волнении гадает, позвонит ей парень или нет? Хорошенький, черт возьми, способ проводить время в романтическом Новом Орлеане.

— Видишь ли, романтизм тут такой, что дня через три заразишься чем-нибудь непременно, — ответил Гаррис, подбирая с тарелки последние куски помпано. — Да, деньгами чертового янки они не побрезгуют, но зато уж обдерут как липку. Небось ржут как лошади, заработав на наших парнях в форме целое состояние.

— А иногда они деньгами брезгуют. — Майклс рассказал о неудачных попытках заплатить полудолларовой монетой с Линкольном.

— Да, видел, — сказал Гаррис. — Что ж, если им охота плевать в колодец, то я не возражаю. — Он положил на стол пятерку и пару однодолларовых бумажек. — Сегодня плачу я. Что ни говори, а еда в этом проклятом городе просто адски хороша, это уж точно.

— Согласен на все сто. — Майклс и Гаррис поднялись из-за стола. Они вышли из “У Антуана” раздельно, с интервалом в пару минут. На пути назад к отелю “Новый Орлеан” Майклс все время проверял, не следит ли кто-нибудь за ним. Он не заметил ничего и никого подозрительного, но что это доказывало? Если бы даже “хвостов” было несколько, то все равно на таких переполненных улицах он никак не смог бы их заметить.

Вскоре скопление народа стало еще большим — движение по улице Рампарт прервала похоронная процессия. Повозку с гробом везли две черные лошади, а кучером был худой и сонный белый мужчина, чей цилиндр и фрак выглядели необычно и даже гротескно. За ним следовали другие повозки и экипажи, а также пара машин.

— Ладно, поехали, двигайся! — закричал военный полицейский, когда процессия наконец прошла.

— Заставили б нас ждать чуть дольше, так мы бы все состарились и угодили в печки, — сказал один из местных, и несколько других переходящих улицу людей засмеялись. Майклс хотел спросить, что за печки имелись в виду, но промолчал, так как любое его слово выдавало в нем ненавистного оккупанта.

Вернувшись в отель, он остановился у стойки, чтобы спросить, не было ли для него каких-либо сообщений. Сегодня за стойкой стоял негр в модном костюме и галстуке. На его правом нагрудном кармане красовалась медная табличка с именем: “Фаддей Дженкинс”. Проверив картотеку, он покачал головой.

— Будьте уверены, сэр, что мы сделаем все возможное, чтобы вы получили любые сообщения, которые будут для вас предназначены, — сказал он. Акцент Майклса не раздражал его ни в малейшей степени.

— Большое спасибо, мистер Дженкинс, — сказал Майклс.

— Мы рады обслужить вас, сэр, — ответил негр. — Если вам потребуется что-нибудь еще, то мы с удовольствием выполним любую вашу просьбу.

— Вы очень добры, — сказал Майклс. Конечно же, Дженкинс был добр к северянам не без причины. Именно федеральное правительство гарантировало неграм политическую власть в былой Конфедерации. Поскольку Шестнадцатая поправка отобрала избирательные права у большинства мятежных солдат и их потомков, черные составляли подавляющее большинство тех, кто правом голоса обладал — и, естественно, использовали это право в собственных интересах.

Майклс задумался над этим фактом по пути к лифту. Белый лифтер приподнял кепку с тем же неискренним подобострастием, которое Майклс уже успел заметить и раньше. Он мысленно поинтересовался, как этому парню нравилось подчиняться человеку, чьи предки, может быть, были рабами его прадеда. Собственно, ответ на этот вопрос был предельно ясен. Республиканцы всегда могли рассчитывать на избирателей Юга, ибо черные прекрасно понимали, как долго они останутся у власти, если Шестнадцатая поправка прикажет долго жить.

Внезапно Майклса охватило любопытство, и он спросил лифтера:

— А почему на стенах всюду написано “Янки — вон!”, но нигде нет “Долой Шестнадцатую!”?

Лифтер уставился на него, словно похоронных дел мастер, прикидывающий, поместится ли клиент в гроб. В конце концов он ответил, произнося слова медленно и таким тоном, как если бы разговаривал с дебилом:

— Таких надписей нигде нет по той причине, что если б мы просили вас ее отменить, то это бы означало, что вы, чертовы янки, вообще имеете право находиться здесь и управлять нами. А вы такого права не имеете.

“Вот так-то,” — подумал Майклс. Остаток поездки на лифте прошел в молчании.

Вентилятор под потолком номера завертелся и начал разгонять воздух. Это немного помогло, но только немного. Майклс выглянул из окна. Он увидел заросли папоротника, растущие у стены кирпичного здания напротив. Даже и без дождя, который наконец-то прекратился, воздух был достаточно влажен для того, чтобы все вокруг прорастало и расцветало.

* * *

В следующие несколько дней Майклс мог любоваться папоротником сколько угодно — времени у него было в избытке. Как и приказал ему Морри Гаррис, он сидел в номере и ждал звонка. Если он и выходил наружу, то только с целью поесть. Даже непреклонная враждебность большинства белых новоорлеанцев не могла испортить местные деликатесы.

Он отведал вареной говядины в ресторане “У Мейли”, крабового мяса au gratin “У Галатуара”, густого ракового супа в “La Louisiane”, langouste Sarah Bernhardt “У Арно”, и, для разнообразия, свиных ножек с квашеной капустой “У Колба”. Когда ему никуда идти не хотелось, он ел в не менее превосходном ресторане отеля. Майклс уже начал замечать, что его брюки и воротники стали теснее, чем были до его прибытия на Юг.

Однажды ночью его разбудил шум выстрелов, раздававшийся неподалеку. Его охватила паника — паника и стыд. Неужели началось восстание, которое он приехал предотвратить? Как это будет выглядеть в его личном деле в ФБП? Потом он понял, что если восстание действительно началось, то любой чертов янки, которого поймают джонни, будет слишком мертв, чтобы беспокоиться о пометках в личном деле.

Минут через пятнадцать выстрелы прекратились. Впрочем, Майклсу понадобилось часа два, чтобы заснуть снова. На следующее утро он проверил все радиостанции, а днем просмотрел также и газеты. О ночных выстрелах не было сказано ни слова. Попытайся кто-нибудь это слово сказать — и на него тут же обрушатся подобно груде кирпичей прокуроры, вооруженные “Актом о призыве к мятежу”.

Жители Лояльных Штатов самодовольно утверждали, что этот “Акт” был крышкой, закрывавшей кипящий южный котел. Раньше Майклс верил в это и сам. Теперь же он ощущал весь тот пар, который давил на эту крышку снизу. Когда этот котел взорвется — если он взорвется…

Следующей ночью, чуть позже одиннадцати, зазвонил телефон. Майклс вскочил и бросился к нему.

— Алло? — сказал он резко.

Голос на другом конце провода был так приглушен, что нельзя было разобрать, мужской он или женский. Неизвестный собеседник произнес:

— Приходите в “Дом настоящего абсента” в три часа утра на представление. — На этом связь оборвалась.

Майклс издал мученический вздох.

— Три часа утра, — пробормотал он, не понимая, почему конспираторы не могут работать в нормальные часы, как все приличные люди. Он спустился в ресторан и выпил пару чашек крепкого кофе с бренди. Приготовившись таким образом, он отправился в жаркую ночь.

Вскоре он заключил, что или “нормальные часы” в Новом Орлеане не имеют ничего общего с нормальными часами во всем остальном мире, или же “нормальное времяпрепровождение” по-новоорлеански означает прежде всего “бесконечное веселье”. Французский квартал был заполнен точно так же, как и в тот день, когда Майклс проходил через него к площади Джексона, хотя в тот раз стоял сравнительно ранний вечер, и было не так уж поздно даже по среднезападным понятиям.

“Дом настоящего абсента” был двухэтажным обшарпанным зданием, второй этаж которого окружал балкон с железными перилами. Это заведение было расположено на углу улиц Бурбон и Бьенвиль. Над каждым из четырех входных дверей находилось полукруглое окошко. Рядом с одной из дверей кто-то нацарапал: “Абсент заставляет сердце любить сильнее”[3]. Майклсу это понравилось значительно больше, нежели “Янки — вон!” Считалось, что настоящий абсент запрещен, и достать его невозможно, но здесь, во Вье Карре, слово “невозможно” явно не имело смысла.

Впрочем, абсента Майклсу не хотелось. Ему не больно-то хотелось и заказанных виски с содовой, но в таком заведении вообще не пить было нельзя. Выпивка оказалась дорогой и не очень хорошей. Таинственный голос в телефонной трубке ничего не сказал Майклсу о пяти долларах, которые ему пришлось заплатить, чтобы подняться на второй этаж для просмотра представления. Если он выберется отсюда живым, то поди потом обьясни в конторе, на что ты эти деньги потратил. А если звонок был ловушкой джонни-ребов, то чего они добивались — убить его или просто выдоить из него побольше денег на свои зловредные цели?

Поднимаясь по ступенькам, Майклс чувствовал себя так, как будто шагал по стопам самой истории. Если плакат на стене не врал с целью ублажить туристов, то эта лестница находилась здесь с того самого момента, как “Дом настоящего абсента” был построен в начале девятнадцатого века. По этой лестнице поднимались в 1814 году Эндрю Джексон и Жан Лафит, чтобы обсудить оборону Нового Орлеана от британцев. Спустя полвека по этой же лестнице поднимался Бен Батлер — с какой именно целью, надпись благоразумно умалчивала. Лестница была сложена из деревянных бревнышек — для нее не потребовалось ни единого гвоздя. Если она и не была такой старой, как утверждал плакат, то все равно никак не могла считаться новой.

Окончание

___

[1] «Джонни-реб» («Johnny Reb») — термин, которым в Америке обычно называют солдата армии южан. Слово «reb» является сокращением от слова «rebel» — «мятежник». В данном контексте слово «реб» (или «джонни-реб», или просто «джонни») означает как борющегося за независимость Юга подпольщика, так и вообще любого белого южанина (подобно тому как немцев называют «фрицами», а русских — «иванами»).

[2] В оригинале — «неплотно сжатые губы топят корабли» («loose lips sink ships» — английская рифма при буквальном переводе теряется). Именно так звучал американский плакат военного времени, аналогичный советскому «болтун — находка для шпиона».

[3] Пародия на общеизвестную фразу «разлука заставляет сердце любить сильнее». Игра слов, основанная на созвучии слов «absinthe» («абсент») и «absence» (в данном контексте — «разлука»).

Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Гарри Тeртлдав: Должен — и будет. Перевод Миротвора Шварца

  1. Очень интересная версия «альтернативной истории» Гражданской Войны в США: Север выиграл, но совсем-совсем по-другому.
    Спасибо переводчику.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *