Гарри Тeртлдав: Гений. Перевод Миротвора Шварца. Продолжение

 154 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Алкивиад никогда не мог удержаться от драматического жеста. Здесь он даже и не пытался. Войдя в здание, он гордо показал его обитателям свой щит, на котором был изображен Эрос с молнией в руке. Этот щит помог Алкивиаду стать знаменитым — по мнению некоторых людей, знаменитым печально.

Гений

Гарри Тeртлдав
Перевод с английского Миротвора Шварца

“The Daimon” by Harry Turtledove
Продолжение. Начало
Harry Turtledove
Гарри Тeртлдав

Хотя красно-кровавое солнце еще не взошло над задымленной долиной Еврота, Алкивиад уже начал расталкивать спящих афинских трубачей.

— Вставайте, широкозадые ганимеды, — сказал он ласковым тоном. — Трубите подьем. Мы не хотим гостить слишком долго в прекрасной, очаровательной Спарте, не так ли?

Гоплиты застонали, поднимаясь на ноги. Отдельные стычки со спартанцами продолжались всю ночь. Но если войско задержится, сегодняшнее сражение уже не будет стычкой. Это будет буря, потоп, катастрофа. «Так что задерживаться мы не будем,» — подумал Алкивиад.

Некоторые из воинов заворчали.

— Мы еще здесь недостаточно поработали. Слишком много еще целых построек, — такова была самая типичная жалоба.

Алкивиад отвечал:

— Лев зевнул. Мы засунули руку ему в рот и дернули его как следует за язык. Хотите подождать, пока он сожмет челюсти?

Многие все равно хотели остаться. Они потеряли в Аттике дома. Они видели, как вырубают и жгут их оливковые рощи, стоявшие до этого столетиями. Им хотелось отмостить как можно больше. Но они подчинились Алкивиаду. Он был их полководцем. Он привел их сюда. Без него они бы здесь и вовсе не оказались. И теперь, когда он говорил им, что пора идти, они искренне ему верили.

Еды у воинов было не так уж много — принесенный с собой хлеб, краденые хлеб и каша, убитые овцы и свиньи. Уже одно это не дало бы им задержаться слишком долго. Впрочем, о таких вещах они не задумывались. В отличие от Алкивиада, который был обязан думать обо всем.

И они пошли прочь, назад мимо тех разрушений, которые оставили по пути в Спарту, назад к перевалу через Тайгет. Даже если б никто не указал им вслед пальцем, спартанцы смогли бы их выследить без труда. Но это не имело значения. Спартанцы могли гнаться за афинянами на пределе своих возможностей — и все равно бы их не догнали.

Как и по дороге в Спарту, Никий ехал рядом с Алкивиадом. Он напоминал Алкивиаду человека, который слишком долго разговаривал с Сократом (хотя на самом деле Никий не общался с ним ни разу), или же человека, пораженного молнией.

— Сын Клиния, — сказал Никий изумленным голосом, — я никогда не думал, что кто бы то ни было может сделать то, что сделал ты. Никогда.

— Человек, который верит в собственную неудачу, потерпит ее непременно, — ответил Алкивиад. — А человек, который верит в то, что способен на великие дела, также может потерпеть неудачу, но уж если он добьется успеха… О, если он добьется успеха! Кто не осмеливается, тот не побеждает. Говори обо мне что хочешь, но я осмеливаюсь.

Никий посмотрел на него, покачал головой — в знак удивления, а не возражения — и направил своего коня в сторону. Алкивиад откинул голову назад и засмеялся. Никий дернулся, как будто мимо его головы пролетел дротик.

На середине восточного склона, где по обеим бокам тропинки рос лес, афинянам преградила путь кучка спартанцев и периэков — кто в боевом снаряжении, кто просто в рубахах.

— Они хотят нас задержать, пока к ним не придет подмога, — сказал Алкивиад. — Впрочем, Фермопильское сражение закончилось уже давно. Да и тогда им эта тактика не помогла.

Он повел своих гоплитов на врага. Между тем пелтасты пробрались через деревья, после чего вышли на тропинку и ударили спартанцам в тыл. После этого сражение закончилось. Началась резня.

— Они проявили смелость, — сказал Никий, глядя на сваленные в кучу трупы, одетые в плащи. Плащи были выкрашены в красный цвет, чтобы кровь была незаметна.

— Они проявили глупость, — сказал Алкивиад. — Они не могли нас остановить. А раз не могли, так зачем было и пытаться? — Никий открыл рот один раз, другой… теперь он напоминал тунца, только что вытащенного из моря. Мысленно отмахнувшись от Никия, Алкивиад направил лошадь вперед нажатием коленей и дерганьем за поводья. Он снова повысил голос: — Вперед, ребята! Осталось чуть больше полупути до кораблей!

Поднявшись на высшую точку горного перевала, он посмотрел на запад, по направлению к заливу, где находился афинский флот. Конечно, он не мог увидеть корабли на расстоянии в сотню стадий, но посмотрел все равно. Если с ними что-то случится, он окажется в таком же глупом положении, как и те спартанцы, что пытались задержать афинскую фалангу.

На пути вниз к побережью он потерял несколько воинов. У двоих не выдержало сердце, и они упали замертво. Остальные, не в силах выдержать темп, повалились на обочине дороги, чтобы отдохнуть.

— Мы никого не ждем, — говорил Алкивиад, снова и снова. — Подождем одного — погубим всех. — Возможно, некоторые воины ему не поверили. Возможно, они так устали, что им было все равно. Потом им будет не все равно, но тогда уже будет поздно.

Где был Сократ? Алкивиад тревожно всматривался в маршировавшую афинскую колонну. Его дорогой друг годился большинству гоплитов в отцы. Смог ли он выдержать темп? И тут Алкивиад снова засмеялся. Он увидел Сократа, который не только выдерживал темп, но и громко спорил с более молодым воином справа от себя. Да, о его идеях можно сказать что угодно — Алкивиад и сам в них не вполне верил, немотря на многолетние беседы — но сам Сократ был полон сил и здоровья.

Спустившись наконец с западных склонов Тайгета, афиняне закричали, указывая пальцами:

Таласса! Таласса! (Море! Море!)

А также:

Неес! Неес! (Корабли! Корабли!)

Действительно, транспорты и защищавшие их триеры ждали здесь по-прежнему. Алкивиад позволил себе вздохнуть с облегчением.

И вот под копытами его лошади взлетел песок. Он добрался до пляжа, откуда повел афинян в поход прошлым утром.

— Мы свое дело сделали, — обратился он к ожидавшим морякам. — А что происходило тут?

— Спартанские триеры сунулись было сюда на нас посмотреть, — ответил один из них. — А как посмотрели, так сразу повернулись и смылись.

— Вот как? — Алкивиад надеялся именно на это. Моряк кивнул головой. Алкивиад сказал: — Что ж, о наилучший, теперь мы сделаем то же самое.

— А что потом? — спросил моряк.

— А что потом? — эхом отозвался Алкивиад. — Ну как же, потом мы отправимся назад в свой полис, и тогда уж выясним, кто же на самом деле является «афинским народом».

Моряк улыбнулся. Улыбнулся и Алкивиад.

* * *

Мало что мог увидеть Сократ, находясь в трюме транспорта. Таким образом, он находился там как можно меньше, предпочитая проводить время на узкой палубе.

— Ибо разве это не будет противоречить здравому смыслу и самой природе, — сказал он моряку, который на него ворчал, — если человек отправится в дальнее путешествие и ничего не увидит по дороге?

— Мне плевать, будет это противоречить здравому смыслу или не будет, — сказал моряк, и его слова заставили Сократа дернуться. — Если будешь путаться у нас под ногами, отправим тебя вниз на место.

— Я буду очень осторожен, — пообещал Сократ.

И он действительно был очень осторожен… какое-то время. Между тем флот, направлявшийся домой в Афины, вошел в воды Саронического залива. Слева лежал остров Эгина, старый соперник Афин, справа, ближе к Пирею — знаменитый Саламин. Солнце играло на поверхности волн. Морские птицы ныряли за рыбой, а затем отбирали добычу друг у друга, уподобляясь людям.

Сократ присел на палубе и спросил одного из гребцов:

— Как тебе тут работается, по сравнению с триерой?

— О, здесь грести труднее, — ответил гребец, снова с усилием налегая на весло. — У нас только один ряд гребцов, да и корабль потяжелей триеры будет. Тем не менее, кое в чем тут получше. Если ты таламит или зевгит на триере — то есть кто угодно, но не транит в верхнем ряду — то какой-нибудь широкозадый кабан всегда испускает зловоние тебе в лицо.

— Да, я слышал, как об этом повествует в своих комедиях Аристофан, — сказал Сократ.

— Здесь об этом волноваться не приходиться, клянусь Зевсом, — сказал гребец. Он сделал новое усилие, и его ягодицы снова заскользили по сиденью.

Командир, стоящий на носу корабля, вдруг показал на север, в направлении Пирея:

— Смотри! Нас идет встречать галера.

— Всего одна, впрочем, — сказал воин, находившийся рядом с ним. — Я уж думал, не пошлют ли они против нас целый флот.

— Если б послали, то сразу бы об этом пожалели, — сказал командир. — У нас тут лучшие корабли и лучшие команды. Они нам не ровня.

— Ну, попытаться-то они могли, — сказал его собеседник, — но ты прав, они бы тут же об этом пожалели. — Теперь уже он показал на подходящую триеру. — Это «Саламиния».

— Не видел ее с самой Сицилии, — кисло сказал командир. — Интересно, они уже слыхали обо всем, что мы сделали? Скоро узнаем.

Защищая транспорты, триеры шли от них впереди, но тот корабль, на котором находился Сократ, отставал от боевых кораблей лишь на пару плетр — это позволяло ему слышать перекрикивания между кораблями. Флагман Алкивиада находился в середине триерного ряда. Люди, приплывшие на «Саламинии», могли обнаружить командира экспедиционного войска без труда. Блестящие волосы Алкивиада сверкали на солнце, и на нем была пурпурная туника, прямо-таки излучавшая гордость и уверенность в себе. Церемониальная галера подошла к «Трасее».

— Приветствую! — обратился Алкивиад к команде приблизившейся «Саламинии».

— Алкивиад, сын Клиния? — ответил кто-то на галере.

— Это кто там не знает, кто я такой? Опять ты, Гераклид? — спросил Алкивиад. Сократ не расслышал слов, сказанных в ответ. Алкивиад же после этих слов засмеялся и сказал: — Отправляйтесь назад в гавань и скажите этим оставшимся дома глупцам, что боги вынесли свой приговор. Мы покорили Сиракузы, и там теперь у власти правительство, лояльное Афинам. А по дороге домой мы сожгли Спарту и надавали спартанцам по шее.

Если судить по поднявшему шуму на «Саламинии», эти новости до Афин пока что не дошли. Тем не менее оратор на церемониальной галере, будь то Гераклид или кто другой, продолжил:

— Алкивиад, сын Клиния, для афинского народа будет благом, — такова была древняя формула постановления, вынесенного Собранием, — если твои люди не войдут в город вооруженными, но сложат свое оружие, сходя с кораблей в Пирее. И также для афинского народа будет благом, если ты войдешь в город один еще до своих людей, дабы обьяснить афинскому народу, почему ты пренебрег его предыдущими повелениями.

Команды близлежащих кораблей, расслышавшие слова оратора, вспыхнули гневом.

— Слышите, ребята? — закричал Алкивиад громовым голосом. — Я выиграл для них войну, а они хотят напоить меня цикутой. Вы выигр для них войну, а они хотят забрать у вас копья и панцири. И мы им это позволим?

Не-е-ет! — раздался дружный рев всего флота — по крайней мере, на тех кораблях, до которых дошел голос Алкивиада. К реву присоединились и большинство гребцов с командирами на транспорте Сократа. И даже многие гоплиты в трюме.

— Слышите? — обратился Алкивиад к команде «Саламинии», когда волна негодования дошла до крайних кораблей. — Вот вам ответ. Можете сообщить его демагогам, которые лгут, именуя себя афинским народом. Но вы лучше поторопитесь, потому что мы сообщим его сами.

Будучи государственной триерой полиса, «Саламиния», естественно, обладала отменной командой. Ее гребцы с правой стороны налегли на весла, как обычно, в то время как гребцы с левой стороны принялись грести в противоположную сторону. Галера ловко развернулась. Следует также заметить, что ее корпус был сухим, ибо она проводила большую часть времени на земле. Таким образом, она была легче и быстрее, нежели корабли возглавляемого Алкивиадом флота, изрядно поплававшие на своем веку. «Саламиния» помчалась назад в Пирей.

За ней последовали триеры флота. За ними последовали транспорты, пусть и чуть медленней. Обнаженный моряк толкнул Сократа локтем в бок:

— Что думаешь, старик? Будем прорываться с боем?

— У меня есть мнения об очень многих вещах, — ответил Сократ. — Надеюсь, некоторые из них соответствуют истине. Однако в данном случае я не выскажу никакого мнения. Развитие событий даст ответ само по себе.

— И ты тоже не знаешь, да? — пожал плечами моряк. — Ну что ж, скоро узнаем, во что мы вляпались.

— По-моему, я именно это и сказал, — недовольно заметил Сократ. Но моряк его больше не слушал.

* * *

Ни одна из триер не вышла из Пирея, дабы противостоять флоту. Более того, афинская гавань казалось заброшенной — большинство моряков, грузчиков и прибрежных зевак куда-то подевались. На берегу, однако, находился глашатай, который залез на причал и закричал громовым голосом:

— Пусть знает каждый, кто пройдет через этот порт с оружием, что его сочтут предателем против афинского города и народа!

— Мы и есть афинский город и народ! — закричал в ответ Алкивиад, и весь флот зашумел в его поддержку. — Мы совершили великие деяния! Мы совершим и больше того! — И снова воины с моряками поддержали его криками.

И снова давешний моряк заговорил с Сократом.

— Разве ты не вооружишься? — спросил он. — Ведь таков был приказ.

— Я сделаю то, что покажется мне правильным, — ответил Сократ, в ответ на что его собеседник лишь почесал в затылке.

Сократ спустился в трюм. Там гоплиты, кряхтя, влезали в снаряжение, задевая товарищей локтями и коленями, а также ругаясь, когда товарищи задевали их. Он протолкнулся через вооружавщихся пехотинцев к своему кожаному мешку.

— Давай-давай! — сказал ему кто-то, чей голос дрожал от возбуждения. — Быстрей! Давно пора разогнать этот притон мерзких геминидов!

— Действительно пора? — сказал Сократ. — Они и впрямь такие мерзкие? Откуда ты знаешь?

Гоплит уставился на него так, как если бы Сократ произнес эти слова по-персидски. Вслед за этим воин поправил на поясе ножны и проверил правой рукой, успеет ли он обнажить меч, если в этом будет нужда.

Наверху на палубе веслокомандующий скомандовал: «Уоп!», и гребцы перестали двигать веслами. Кто-то сказал:

— Никто не пришел помочь нам пришвартоваться. Ну и пусть их раздерут Эриннии! Сами справимся.

Один из моряков выскочил на берег. Другие моряки бросили ему канаты, которые упали на причал. Он привязал транспорт покрепче.

В следующее мгновение был спущен трап. На палубе закричал командир:

— Всем гоплитам выгружаться! Сойти с причала и построиться на суше!

Воины, почти все как один готовые к сражению, с радостным криком повиновались, толпой двинувшись по направлению к корме, чтобы достичь трапа. С мешком через плечо вернулся на афинскую землю и Сократ.

Этот транспорт был не первым, достигшим берега. Командиры в красных плащах уже орали на берегу:

— Построиться в фалангу! У нас еще полно работы, и мы ее сделаем как надо, клянусь Зевсом!

Боевой порядок только начал формироваться, но Сократ уже двинулся на север, по направлению к Афинам. Один.

— Эй, ты! — закричал командир. — Куда это ты собрался?

Сократ на мгновение остановился.

— Домой, — ответил он спокойно.

— Что-о? О чем это ты говоришь? Нам еще предстоит драться, — сказал командир.

Сократ покачал головой:

— Нет. Когда афинянин дерется с афинянином, кто может сказать, чье дело правое, а чье неправое? Не желая творить неправду или же пострадать от оной, я пойду домой. Прощай. — Отвесив вежливый поклон, он зашагал снова.

Судя по стуку приближавшихся сандалий, командир пошел за ним вслед. Догнав Сократа, он схватил его за руку:

— Так делать нельзя!

— О нет, можно. И я сделаю именно так. — Сократ стряхнул руку командира со своей. Командир схватил его снова — после чего неожиданно заметил, что сидит в пыли. Сократ же продолжал шагать.

— Ты об этом пожалеешь! — закричал командир ему вслед, медленно поднимаясь на ноги. — Вот погоди, узнает об этом Алкивиад!

— Никто не заставит меня пожалеть о правильном поступке, — сказал Сократ. Шагая с удобной для себя скоростью, повинуясь своей собственной воле, он продолжал движение к городу.

Он шел между Длинных Стен, по-прежнему в одиночку, когда сзади послышался шум копыт и ритмический грохот тысяч маршировавших ног. Он сошел с дороги, но продолжал идти. Мимо проехал на лошади Алкивиад в своем пурпурном хитоне. Заметив взгляд Сократа, он улыбнулся и помахал рукой. Сократ снова опустил голову.

Наконец всадники во главе с Алкивиадом проехали. За ними последовали гоплиты и пелтасты. А за ними — огромная топла гребцов без какого бы то ни было снаряжения, вооруженных ножами и всем, чем попало. Они также шли в боевом темпе, и вскоре оставили Сократа далеко позади. Впрочем, он все равно продолжал идти, пусть и не спеша.

* * *

— Тиран! — кричали на Алкивиада с афинских стен. — Богохульник, надругавшийся над святыми тайнами! Гермокрушитель!

— Я доверил решение своей судьбы богам, — ответил им Алкивиад, заодно рассказывая свою историю тем, кто о ней не слышал. — Я молился им, дабы они сокрушили меня, если я был виновен, и одарили меня триумфом, если я виновен не был. Я остался жив. Я достиг триумфа. Боги истину знают. Знаете ли ее вы, афиняне? — Он повысил голос: — Никий!

— Да? Что такое? — Никий явно был встревожен. Если бы он находился в городе, то наверняка защищал бы город от Алкивиада. Но он был здесь, и потому мог быть полезен.

— Ты был там. Ты можешь сказать афинянам, говорю ли я правду. Разве не обратился я к богам? Разве не вознаградили они меня победой, как я и просил их, в знак моей невиновности?

Если бы Никий сейчас солгал, то это сильно осложнило бы Алкивиаду жизнь. Никий не мог этого не знать. Будь на его месте Алкивиад, ему пришлось бы бороться с искушением, и еще неизвестно, кто бы в этой борьбе победил. Но Никий был предельно честен, так же как и предельно благочестив. Он кивнул головой, пусть и с таким выражением лица, как будто только что попробовал несвежей рыбы:

— Да, сын Клиния. Все было так, как ты говоришь.

Его голос был еле слышен Алкивиаду, не говоря уже о воинах на городских стенах. Алкивиад показал на защитников города и сказал:

— Так скажи афинянам правду.

Лицо Никия стало еще более недовольным. Все же он сделал то, о чем Алкивиад его попросил. «Все делают то, о чем я их прошу,» — благодушно подумал Алкивиад. Выполнив просьбу, Никий повернулся к Алкивиаду и прошипел:

— Я попросил бы тебя больше не вовлекать меня в свои козни.

— Какие козни, о наилучший? — спросил Алкивиад, широко раскрыв глаза с видом оскорбленной невинности. — Я всего лишь попросил тебя сказать этим людям правду.

— Чтобы ты смог захватить город, — сказал Никий.

— Нет. — Алкивиад покачал головой, хотя, конечно, «да» было бы более верным ответом. Но он продолжил: — Если ворота мне и не откроют, я все равно достигну преимущества очень скоро. Зерно к нам идет из Византия и других мест, которые еще дальше. Пирей в моих руках, так что по морю не придет ничего. Пройдет немного времени, и Афины проголодаются — а потом проголодаются еще больше. Но я не думаю, что до этого дойдет.

— Почему же нет? — потребовал ответа Никий. — Против тебя встал весь полис во всеоружии.

— А, ерунда, — ласково сказал Алкивиад. — По крайней мере половина полиса находится снаружи города, со мной. А если ты думаешь, что все в городе против меня, то подумай-ка еще. Если б ты послушал рассуждения Сократа о целом и его частях… — Как он и ожидал, Никию его слова не понравились. Спрятав улыбку, Алкивиад посмотрел по сторонам. — Кстати, а где Сократ?

Находившийся поблизости гоплит ответил:

— Он в городе, о благороднейший.

— В городе? — одновременно сказали Алкивиад и Никий, одинаково удивленные. Придя в себя первым, Алкивиад спросил: — Как же ему это удалось?

Гоплит показал на небольшую калитку в городской стене:

— Он сказал воинам, стоящим там на страже, что не собирается ни с кем воевать, и считает, что афинянам не следует воевать с афинянами, — он докладывал об этом Алкивиаду с удовольствием, как поступили бы на его месте большинство афинян, — и хочет войти и увидеть свою жену.

— Увидеть Ксантиппу? Я бы не сказал, что он так давно не был дома, — сказал Алкивиад. Жена Сократа была весьма строптива. — И стражники его пропустили?

— Да, о благороднейший. Я думаю, один из них был знаком с Сократом и раньше, — ответил гоплит.

Никий закудахтал подобно курице:

— Вот видишь, Алкивиад? Даже твой ручной софист не хочет участвовать в гражданской войне.

— Он никакой не ручной. Он не более ручной, чем снующий по холмам лис, — сказал Алкивиад. — И софистом он себя тоже не считает. За свои поучения он никогда не взял ни обола.

Никий продолжил свое кудахтанье. Алкивиад перестал его слушать. Он уставился на калитку. Тот факт, что Сократ прошел в Афины, лишь подтвердил правоту Алкивиада. Не все воины, защищавшие город, были верны тем людям, которые пытались его убить, прикрываясь законом. Небольшая беседа с глазу на глаз, предпочительно ночью, когда вокруг поменьше посторонних ушей — и кто знает, что из этого получится?

Алкивиад полагал, что ему это известно. Ему не терпелось выяснить, прав он или нет.

* * *

Калитка открылась тихо, очень тихо. Как и повелел им прошлой ночью шепотом Алкивиад, стражники смазали оливковым маслом столбы, соединявшие калитку с камнями сверху и снизу. Раздайся сейчас скрип — и это было бы… «очень неудобно», подумал Алкивиад, быстро двигаясь к калитке во главе колонны гоплитов.

— Тебе не следует идти первым, — прошептал ему один из них. — Если это ловушка, тебя сразу схватят.

— Если это ловушка, меня схватят так или иначе, — спокойно ответил Алкивиад. — Но если б я думал, что это ловушка, разве я бы в нее сунулся?

— Кто знает? — ответил гоплит. — Ты мог бы просто подумать, что как-нибудь перехитришь их и в ловушке.

Алкивиад засмеялся:

— Ты прав, я мог бы. Но я так не думаю. Бояться нечего. Город подобен женщине — если уж ты внутри, то победил. — Солдаты также засмеялись. Но Алкивиад совсем не шутил, ну разве что самую малость.

У него не было копья. Его левая рука сжимала щит, увенчанный его собственной эмблемой. Неся меч в правой руке, он прошел сквозь калитку, прошел сквозь стену, прошел в Афины. В каком-то смысле это действительно напоминало совокупление. «Нагнись, о мой полис. А вот и я, неожиданно тебя берущий.»

Если взятие города неожиданным не было, если враги Алкивиада и впрямь подстроили ему ловушку, то она должна была захлопнуться сразу же по его проникновении. Это было бы единственным мгновением, когда бы они знали точно, где он находится. Но темнота внутри казалась спокойной и спящей. Если не считать открывших ворота стражников, двигались и разговаривали лишь следовавшие за Алкивиадом гоплиты.

Сотни две воинов вошли в город за своим полководцем. Он послал небольшие отряды налево и направо, чтобы они захватили другие ворота и пустили внутрь остальных своих товарищей. Как скоро защитники города поймут, что Афины уже не в безопасности? Судя по бряцанью оружия и крикам, раздавшимся у других ворот, этот момент только что наступил.

— Вперед, — сказал Алкивиад остальным воинам, находившимся поблизости. — Займем агору, займем Акрополь, и город наш.

Они поспешили в темноту, практически абсолютную. Ночь была временем для сна. Там и сям в закрытых окнах светились лампы. Один раз Алкивиад услышал на своем пути звуки флейт и громкое, пьяное пение — кто-то устроил симпозий, несмотря на гражданскую войну. Улицы сходились, расходились, упирались в другие, вели в тупики. Ни один человек, рожденный вне Афин, не смог бы отыскать дорогу.

Когда Алкивиад и его товарищи дошли до агоры, света стало больше. Вокруг Толоса горели факелы. Здесь всегда заседали по крайней мере семнадцать членов Буле. Алкивиад показал на здание.

— Займем его, — сказал он. — Этим мы их обезглавим. Пошли, мои дорогие. Вперед!

Элелеу! — заревели гоплиты. Рядом со зданием стояла кучка стражников. Когда на них набросилось так много человек, стражники бросили копья не землю и подняли руки вверх. Двое из них упали на колени, моля о пощаде.

— Пощадить, — сказал Алкивиад. — Чем меньше крови мы прольем, тем лучше.

— Что это там за шум? — раздался голос из Толоса.

Алкивиад никогда не мог удержаться от драматического жеста. Здесь он даже и не пытался. Войдя в здание, он гордо показал его обитателям свой щит, на котором был изображен Эрос с молнией в руке. Этот щит помог Алкивиаду стать знаменитым — по мнению некоторых людей, знаменитым печально.

— Добрый вечер, о наилучшие, — вежливо сказал Алкивиад.

Члены совета вскочили на ноги. Это было даже лучше, чем он ожидал. Среди них были Андрокл и Теттал, сын Кимона, два его злейших врага — именно Теттал призвал Собрание голосовать за отзыв Алкивиада с Сицилии.

— Алкивиад! — с ужасом воскликнул Андрокл. Его бы так не ужаснула и сама Медуза, увидев которую, он превратился бы в камень. Остальные члены Толоса были рады гостю не больше.

Отвесив поклон, Алкивиад ответил:

— Я весь к твоим услугам, мой дорогой. Я хотел бы уведомить тебя о том, что все мое войско в настоящий момент находится в городе. Те, кто мудры, будут вести себя соответственно. Те, кто не столь мудры, будут сопротивляться, совсем недолго — и поплатятся за это.

Он снова отвесил поклон и улыбнулся самой доброй улыбкой, на которую был способен. Если его враги выберут сопротивление, то все еще могут сразиться за Афины, и, возможно, даже победить. Они должны были поверить, что у них нет возможности сопротивляться, нет надежды. Если они в это поверят, то так оно и будет.

— Да ты точно злой гений, порождение Тартара! — взорвался Таттал. — С тобой надо было разобраться еще до того, как ты отплыл в Сицилию.

— У вас была возможность это сделать, — ответил Алкивиад. — Когда впервые возник вопрос о том, кто осквернил гермы, я попросил, чтобы суд был скорым. Я хотел защитить свое доброе имя еще до отплытия флота. Это вы все задерживали.

— Нам нужно было найти свидетелей, — сказал Теттал.

— Ты хочешь сказать, вам нужно было найти лжесвидетелей, — ответил Алкивиад.

— Они не лгут. Они говорят правду, — упрямо сказал Теттал.

— Говорю тебе, они лгут. — Алкивиад наклонил голову. Да, этот шум производили идущие по городу гоплиты, чьи щиты то и дело ударялись о поножи и панцири. А вот это было его имя, звучавшее в их устах. Выходит, он все же сказал правду. Судя по всему, его воины действительно захватили Афины. Он снова повернулся к обитателям Толоса: — И говорю вам, что сейчас у вас последняя возможность сдаться и сохранить свои жизни. Когда сюда придут мои главные силы, будет уже поздно. Что скажете, благородные афиняне? — Он произнес это вежливое обращение со злой иронией.

Они сказали именно так, как он и предвидел:

— Мы сдаемся. — Это был унылый, ворчливый хор голосов, но все же хор.

— Уведите их прочь, — сказал Алкивиад своим воинам. — Вместо них мы приведем в Толос кого-нибудь почестнее. — Смеясь и улыбаясь, гоплиты увели членов Буле в ночь. Алкивиад остался. Он опустил на пол свой щит и радостно воздел к небу руки.

«Наконец-то!» — подумал он. — «Клянусь всеми богами — если они существуют — наконец-то! Афины мои!»

* * *

На первый взгляд могло показаться, что в полисе ничего не изменилось. Все так же вбивал гвозди в подошвы башмачник Симон. По-прежнему близ его лавки, в тени оливкового дерева, собиралась небольшая компания юношей и молодых людей. И, как ни в чем не бывало, с ними спорил о чем попало Сократ.

О том, что произошло за время его отсутствия, Сократ не упоминал не единым словом. В конце концов мальчик по имени Аристокл, которому нельзя было дать больше двенадцати, задал ему вопрос:

— Как ты думаешь, Сократ, был ли прав твой гений, призывая тебя отправиться на запад?

Несмотря на свои младые лета, Аристокл отличался недюжинным и ясным рассудком, что Сократу очень нравилось. Вот и этот вопрос он сформулировал четко и прямо, как взрослый мужчина. О том, чтобы так же прямо ответить, Сократ мог только мечтать. После некотого промедления — что было для него совсем не типично — он ответил:

— Мы одержали победу в Сицилии, и это может быть для полиса только хорошим. И мы одержали победу в Спарте, где никогда не побеждал ни один чужеземец. Спартанские цари обсуждают с Алкивиадом условия мира прямо сейчас. Это тоже не может не быть хорошим для полиса.

Он искал истину подобно влюбленному, добивающемуся своей возлюбленной. Он искал ее всегда. Он знал, что будет искать ее и впредь. Однако сейчас он понимал, что данный им ответ не соответствовал истине в полной мере. Понимал это и Аристокл:

— И все же ты полон сомнений. Почему?

— Я знаю, почему, — сказал Критий. — Из-за Алкивиада, вот почему.

Сократ знал, в чем дело — Критий завидовал Алкивиаду самой черной завистью. Алкивиад сделал в Афинах то, о чем Критий не мог и мечтать. От недостатка амбиций Критий не страдал никогда. Возможно, эти амбиции были направлены на то, чтобы принести пользу полису. Вне всякого сомнения, они были направлены на достижение личной выгоды. И вот теперь он был переплюнут, да еще как! Оставалось только гневно злословить.

Что, впрочем, не означало, что Критий был неправ. Алкивиад действительно Сократа беспокоил — впрочем, он беспокоил его уже давно. Алкивиад был умен, красив, любезен, очарователен, величествен — однако в нем эти качества могли послужить как добру, так и злу. Сократ сделал все, что мог, дабы указать Алкивиаду верное направление. Но в этом возможности других людей ограничены — окончательное решение человек принимает сам.

Аристокл перевел взгляд с Сократа на Крития (они родственники, вспомнил Сократ) и обратно.

— Он прав? — спросил мальчик. — Ты боишься Алкивиада?

— Я боюсь за Алкивиада, — ответил Сократ. — Разве не верно то, что человек, достигший огромной власти, привлекает также огромное внимание, ибо все хотят узнать, как он эту власть употребит?

— Пока он не сделал ничего дурного, это уж точно, — сказал Аристокл.

— Пока, — пробормотал Критий.

Проигнорировав это замечание, что многим было бы не под силу, мальчик сказал:

— Почему мы должны обращать огромное внимание на человека, который не сделал ничего дурного? Разве что для того, чтобы перенять у него все хорошее.

— Когда речь идет об Алкивиаде, — сказал Критий, — как бы не перенять у него все дурное.

— Да, многие могут сделать и это, — сказал Аристокл. — Но разве это правильно?

— Какая разница, правильно это или нет? Так будет, и все тут, — сказал Критий.

— Подожди-ка, — Сократ поднял руку и взмахнул в сторону агоры. — Прощай, Критий. На сегодня с меня довольно общения с тобой, да и с любым другим человеком, который спрашивает: «Какая разница, правильно это или нет?» Ибо что же может быть важнее? Если человек знает, что правильно, то как же он может поступить неправильно?

— Зачем ты спрашиваешь меня? — отпарировал Критий. — Лучше поинтересуйся у Алкивиада.

В этом было достаточно истины, чтобы ужалить Сократа, но он был слишком гневен, чтобы обидеться. Он снова взмахнул рукой, на этот раз более резко:

— Уходи. И не возвращайся, пока не излечишь свой язык, а еще лучше — свой дух.

— О, я уйду, — сказал Критий. — Но ты обвиняешь меня, тогда как тебе следует обвинять себя самого, ибо именно ты обучил Алкивиада тому самому добру, которое он ни в грош не ставит. — Он зашагал прочь.

И эта стрела не пролетела мимо цели. Делая вид, что ему не больно, Сократ повернулся обратно к своим собеседникам, стоявшим под оливковым деревом:

— Ну, друзья мои, о чем это мы говорили?

Беседа не прекращалась почти до самого заката. Когда она наконец завершилась, Аристокл подошел к Сократу и сказал:

— Поскольку мой родственник так перед тобой и не извинился, позволь мне сделать это за него.

— Ты благороден, — с улыбкой сказал Сократ. Аристокл вполне заслуживал улыбки — он был красивым мальчиком, готовый через два-три года превратиться в прекрасного юношу, хотя широкие плечи и слишком развитая мускулатура и не дадут ему достигнуть совершенства. Впрочем, несмотря на внешность Аристокла, Сократ продолжил: — Но как это один человек может просить прощения за другого?

Вздохнув, Аристокл ответил:

— По правде говоря, я и не могу. Но я желал бы мочь.

После этого Сократ улыбнулся еще шире:

— Твое желание благородно. Я вижу, ты стремишься к добру. Это не очень-то типично в таком молодом возрасте. По правде говоря, это не очень-то типично в любом возрасте, но особенно в очень молодом, когда человек еще не успел обдумать подобные вещи.

— В моих мыслях я вижу образы — если хочешь, формы — идеального добра, идеальной истины, идеальной красоты, — сказал Аристокл. — Впрочем, в мире они всегда несовершенны. Как же мы можем эти идеалы достичь?

— Давай пройдемся. — Сократ положил руку мальчику на плечо, в знак не физического желания, а отчаянной надежды, которую он почти оставил. Неужели он наконец встретил человека, чьи мысли совпадали с его собственными? Будучи даже так молод, орел показывал свои когти.

Они долго говорили этой ночью.

Окончание
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *