Владимир Суравикин: В поисках греха

 155 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Наспех приняв душ вслед за ней, я выскочил из ванной и онемел, увидев мою красавицу блаженно разметавшейся нагишом поверх постели. И, должен вам заметить, — было от чего онеметь…

В поисках греха

Владимир Суравикин

Вместо предисловия

Когда я был молод, я был против проституции. Не могу сказать, что она мне лично чем-то очень мешала — если быть точным, ни я её, ни она меня никогда и никак не касались, но имеем же мы право быть «за» или «против» чего угодно. Так вот, я был против. Теперь я понимаю, почему. Она была для меня как бы частью другого явления, — окружавшего меня всю жизнь, но не ставшего от этого более приятным: продажности в человеческих отношениях. Уточню: нутро моё противилось не торговле, даже трактуемой расширительно, а лживости, — всем этим «нужным» связям, заискиваниям перед «сильными мира сего», коньюнктурным сменам мировоззрений и т. п., — всему, в чем нормальное человеческое стремление к благополучию выливалось в ложь и фальшь.

(Только не подумайти, друзья мои, что я решил удариться в моралистику. Я вовсе не собираюсь объявлять любое приспособленчество и даже продажность смертным грехом. По-моему, грехом это становится тогда, когда от них страдает кто-то третий, а это бывает не всегда. Так что пусть каждый живёт, как умеет, а моё отношение к этому сведём к моменту чисто личному. У вас, например, аллергия на полынь? А у меня — на это.)

Но мы отклонились.

Шли годы, и проблема проституции по-прежнему касалась меня не больше, чем, скажем, апартеид в ЮАР. Менялся я и многое в моей жизни, обстоятельства сталкивали меня с разными женщинами, но неизменным оставалось одно: если у меня и возникали близкие отношения, строились они всегда на взаимных симпатиях, без малейшего намёка на оплату или выгоду. Да иного и быть не могло: что было взять с меня, никогда не имевшего не то что денег и «знакомств», а даже — из-за вечных переездов — просто большого числа знакомых. Тип мужчины, добивающегося благосклонности женщины интеллектом и закрепляющего успех темпераментом, мне всегда был близок, а все «покупающие» (и, соответственно, продающиеся) вызывали брезгливую смесь сочувствия и презрения — безотносительно к тому, какова была форма оплаты.

Так бы и жил я со своим ироническим отношением к древнейшей професии и её клиентуре, если бы не грустные перемены, пришедшие с уходом молодости… Печальный этот факт совпал по времени с моим переездом в Америку. Появившись здесь, я, как и все мои соотечественники, имел весьма зыбкие представления о местной жизни. Конечно, я знал, что тут главенствуют отнюдь не наркотики и секс (бредням о «загнивании» Запада уже давно никто не верил), но мысль о том, что всего этого здесь должно быть больше, чем в Союзе, сидела в моём сознании как само собой разумеющееся, как следствие большей, чем в Союзе, свободы личности. Можете представить моё удивление, когда я понял, что всё это, мягко говоря, не совсем так. Но об этом чуть позже, а пока вернусь к моим первым, полным сумбура месяцам в Америке.

Хорошо помню, как я впервые попал на стриптиз. Не то чтобы я уж так хотел лишний раз увидеть наготу (более того, моя натура инстинктивно противилась самой идее этого шоу: для нормального мужчины ходить туда мне казалось столь же нелепым, как, скажем, пойти в ресторан, полюбоваться столом и уйти, не попробовав), но любопытство, подогретое давним стереотипом запретного плода, сделало своё дело.

Мой новый приятель привёз меня на одну из торговых площадей, и в ряду небольших магазинов отыскал нужную дверь. За ней оказался «секс — шоп»: магазинчик порножурналов, порнокассет и соответствующих принадлежностей. Наиболее впечатляющими оказались искусственные члены — натуралистично сделанные, монументальных размеров, —мечта любого уважающего себя мужчины. У меня сейчас же возникла мысль купить несколько и разослать моим недавним номенклатурным врагам в знак прощального привета и моего к ним отношения, но даже беглый подсчёт тех, кто этого заслуживал, заставлял отказаться от идеи как от слишком дорогостоящей.

Налюбовавшись, мы заплатили по шесть долларов и прошли в зал. После чистоты и ухоженности любого американского заведения убожество этой обстановки поражало. Зальчик был мал и тесен, стены были грубо обиты дешёвой тканью. Над маленькой сценой висел неровный экран, на котором шло что-то очень мутное. Когда глаза привыкли, стал различим половой акт, снятый крупно, во всех подробностях, долгий, как операция на сердце.

Минут через двадцать фильм прервался (мой знакомый знал, когда приходить), на сцене зажегся свет и под музыку в зал вошла женщина. Она была средних лет, в очках. Даже широкий плащ не мог скрыть её невероятную худобу, а большой лоб и впалые щёки напоминали плакат с высоковольтных линий «Не влезай — убьёт».

Стараясь двигаться в такт музыке, она стала раздеваться. С каждой минутой зрелище становилось всё более тягостным. Когда была сброшена последняя тряпица, стало ясно, что демонстрация собственного тела — совсем не то, чем ей стоило бы заниматься. Кое-какого признания она могла бы добиться разве что снявшись в массовке жертв концлагерей.

Не буду тратить время на описание малоприятных деталей вроде острейших коленок и худосочных вислых грудей, скажу лишь, что картина была столь отталкивающая, что в какой-то момент я даже подумал, не специальная ли это затея каких-нибудь церковных организаций по отвращению публики от таких зрелищ.

Но и это, оказывается, был ещё не предел. Продемонстрировав со сцены самые труднодоступные участки своего тела, она встала, улыбнулась улыбкой Смерти, заносящей косу над жертвами, спрыгнула в зал и пошла по рядам. Поочерёдно присаживаясь на колени к каждому, она с минуту изображала любовную игру, получала свой доллар и переходила к следующему. Быстро подходила наша очередь, и мой знакомый завозился, готовя деньги. Но, видимо, ужас и мольба о пощаде на моей физиономии были столь явными, что, мельком взглянув на нас, она обошла наш ряд и занялась другими.

Переведя дух, я оглядел зал.

Сидело всего человек двадцать. Не больше половины были юноши — видимо, недавно достигшие возраста посещения таких мест. Остальные были старики. Не знаю, почему — может, оттого что всё в те недели было ново и странно для меня, —но нелепость и противоестественность всего зрелища вдруг особенно резнули меня. Мне стало жаль этих стариков: слепая природа не только наделила человека короткой жизнью, она уснастила эту жизнь многими унизительными деталями. Одна из них была передо мной. Внешность, увы, стареет раньше чувств. Трагедия пожилого человека, в котором жива тяга к молодости и красоте,— старше цивилизации, но общество так и не предложило ему ничего кроме глумления («Ишь, молоденького захотелось?!» и т. п.). И тут мне впервые пришло в голову, что покупной секс — может, и не так уж всегда плохо. В конце концов мы же не третируем женщин, работающих нянечками в домах престарелых, сёстрами в больницах, массажистками и прочих, соприкасающихся отнюдь не с самыми приятными частями человеческой плоти. (Равно как и тех, кто их услугами пользуется.) Может, пора кончать третировать и «жриц любви»?

Так меняются взгляды, друзья мои. Теперь я уже не являюсь ярым противником проституции, тем более что, как выяснилось с годами, с такими нелюбимыми мной вещами как продажность она в прямой связи не состоит. Нет, пока я ещё не участвую в демонстрациях в её защиту. Но уже и не фыркаю презрительно. И пользуясь тем, что в последнее время судьба, хоть и с опазданием, дала мне возможность поездить по белу свету, решил распространить своё любопытство и на эту сферу людского бытия.

Первый опыт
(ЮАР)

Так получилось, что моим первым в жизни знакомым иностранцем оказался негр из Южной Африки.

Не знаю почему, но с ранней юности мне нравился английский. Иметь такое хобби не запрещалось, только с практикой было сложновато: хоть это и были годы «оттепели», юноше в тогдашнем Союзе нечего было и думать о «загранице» или даже о встречах с иностранцами, если он не был допущен начальством. Поэтому когда в центре нашего города мне однажды попалась группка негров и я узнал, что в городе — делегация из какой-то московской «школы профсоюзов», я решил не упускать случай.

Уже не помню, как всё произошло, но вскоре я разгуливал с одним из визитёров и упражнял свой школьный английский. Именно тогда я впервые услышал — Африканский Национальный Конгресс, Мандела… Мог ли я вообразить, что когда-нибудь попаду туда. И мог ли подумать, что на это понадобится больше чем полжизни. В ЮАР я прилетел в неспокойное время. До отмены апартеида оставалось около лвух лет. Негры вовсю демонстрировали, белые нервничали. (Освоившись в Дурбане, я выходил снимать эти демонстрации. По красивой, засаженной пальмами центральной улице, приговаривая какой-то речитатив и приплясывая полувприсядку, двигались многотысячные толпы чёрных. Полиция наготове стояла по краям. Вторым рядом, не без некоторого напряжения на физиономиях, стояло белое ополчение — включая пятнадцатилетних девчонок — с тяжёлыми карабинами в руках). В провинциях постреливали, да и городская жизнь была не без проблем: у каждого, даже маленького заведения сидел вооружённый охранник, а войти в универмаг можно было только через металлодетектор. Когда я въезжал на предприятие, приходилось выходить, и нашу машину осматривали с зеркалами до последней железки. Несмотря на это, за месяц моей командировки на заводе, куда я был послан, обезвредили четыре мины.

В проходной были прибиты щиты, похожие на стенды по гражданской обороне в Союзе. Под заголовком — «Оружие террористов» на них висели предметы до боли знакомые: пистолет Макарова, автомат Калашникова, гранаты и мины нашего производства… Я тут же вспомнил моего вежливого чернокожего собеседника тридцатилетней давности. Теперь мы знаем, в каких «школах» и чему их учили.

В этой командировке я был не один. Меня сопровождал Майк, местный инженер, посредничавший для нашей компании. Он был моего возраста, худ и долговяз, англичанин по рождению и по наружности. Мне было интересно познавать местную жизнь из первых рук (Майк жил в ЮАР двадцать лет), Майку — просвящать новичка, так что мы быстро сошлись.

На заводе всё что-то не ладилось, и грешно было упускать возможность посмотреть страну. До этой командировки я ездил только по США и Канаде, и теперь вожделел увидеть нечто, как я надеялся, действительно экзотическое.

В тот год стояла сильная засуха. «Зелёные холмы Африки» на поверку оказывались бурыми. В памяти всплывали картины из книг и фильмов об этих местах, но реальность сильно проигрывала им в красочности. Выигрывала она только в одном: она была подлинной.

Почти каждый день, получив информацию, что на заводе опять задержка, мы уезжали за город. Целью всегда было что-то туристское, но ехать приходилось через негритянские деревни, так что картин реальной жизни по пути было достаточно.

С небольшими вариациями это выглядит так: на голых, покрытых жухлой травой и редкими кактусами холмах беспорядочно торчит несколько десятков домишек, часть — привычных форм, часть — круглых, отчего они сразу напоминают то ли юрты, то ли сараи. Сходство с сараями усугубляют пустые проёмы вместо окон. Рядом — ни деревца, ни какой либо другой попытки украсить быт, только мусор и хлам на высохшей земле. Здание побольше — школа. Внизу, у ручья, стайка бабёнок полощет бельё. Через всю деревню — узкая дорога, вдоль которой — пара колонок с кучками пришедших за водой детей, и надо всем этим — жаркое африканское солнышко, изводящее вас даже сквозь плотную пелену пыли.

Стоит остановиться, как словно из-под земли появляется ватага негритят и клянчит конфеты. Разумеется, они у нас припасены: Майк знает местные нравы. Ворча что-то о развращении аборигенов подачками, он возится с кульками, беспокоясь, чтобы хватило на весь путь. Я снимаю и пытаюсь заговорить с детворой, но — бесполезно, в деревнях английский начинают учить только в школе.

Сегодня наш путь — в «африканскую деревню». Майк объясняет, что это не к тому, что другие вокруг — австралийские, просто так назвали деревню, воссозданную для туристов в том виде, в котором всё было до прихода европейцев. Включая и ежедневные местные танцы в три, пять и семь часов. (На последнее я замечаю, что если и раньше плясали с такой же регулярностью, то понятно, почему не хватило времени на всё остальное.)

Через час мы на месте. Со склона огромного холма — панорама окружающих лесов, изрядно, впрочем, высохших и покрытых тучами пыли. Мы — а кроме нас это ещё автобус немцев и итальянцев — сидим под навесом из пальмовых листьев и смотрим на то, что у нас бы назвали фольклорным ансамблем. Тут и свадебный ритуал, и похороны, и колдовство. Ряженые в шкуры и перья два десятка чернокожих парней и девчонок добросовестно скачут в охотничьих плясках, молотят в барабаны и вопят. Девчонки, с удовольствием изображая детей природы, -только в юбках из листьев, без бюстгальтеров.

Потом они фотографируются с туристами, собирают деньги и мы идём смотреть «деревню». Итальянцы так шустро и тщательно обследуют каждую пальмовую хижину, будто ищут туалет, а немцы расспрсшивают о растирке зерна в каменной ступе так дотошно, словно будут делать это в своих кухнях. Переглянувшись, мы исчезаем.

Впереди — крокодилья ферма.

На ферме зрелищный бизнес, видимо, не менее доходен, чем продажа кож. Народа полно, маршруты организованы, как в зоопарке, и она действительно очень напоминает зоопарк. Только на хозяйственных входах вместо «Посторонним вход воспрещён» висит: «Нарушитель будет съеден».

Пройдя в буквальном смысле через молодняк, т. е. через загон насквозь — метровые крокодильчики, словно утки в моём подмосковном дворе, неуклюже кидаются из-под ног врассыпную — оказываемся у местного патриарха. Невероятных размеров и сонного вида крокодилище занимает загон в одиночку.

Не теряя темпа, я распахиваю калитку и, настраивая камеру, направляюсь в его угол. Два служителя, испустив вопль, кидаются следом. — «Пожалуста, пожалуста, сэр! Это только кажется, что он такой сонный! Схватит — не успеете моргнуть! Нам бы не хотелось стрелять его только из-за этого, сэр!»

Такая досада. Быть покусанным крокодилом — это так украшает биографию. Но не спорить же с хозяевами. Я повинуюсь, тем более что на днях собираемся в заповедник. Успеется.

Любой смотрящий телеканал «Дискавери» может видеть африканские саванны намного лучше и полнее, чем турист. Как ни крути шеей, лазая по этим холмам, как ни всматривайся, — за отпущенные тебе денёчки не схватить и доли того, что сделают мощные телеобьективы за долгое время, потраченное операторами в засадах, с последующим отбором лучших кадров.

Но не побороть тщеславие личного присутствия, это самое «Я там был!», и вот в один из следущих дней, поколесив по пыльным дорогам провинции Наталь, мы с Майком подъезжаем к заповеднику. Асфальт упирается в гостиницу и ресторан, стилизованные под немецкий замок, с холма открываются всё те же пыльные леса, это и есть заповедник. По грунтовой дороге медленно заезжаем внутрь.

Скоро я понимаю, почему в голову не приходит слово «джунгли». Лес до того высушен, что просматривается насквозь, и почти лишён той романтической таинственности, которая ассоциируется с этим словом.

Впрочем, не совсем. Мы оставляем машину и идём пешком. Дав знак не шуметь, Майк замирает, и, вглядевшись по направлению его пальца, я замечаю двух застывших в зарослях и пережидающих наше вторжение жираф. Ну вот, хоть что-то увидели. Камуфляж действительно великолепен. А вот о зебрах этого не скажешь: замечаем их издалека. Зачем матушка — природа раздала им яркие арестантские пижамы в этом жёлто-сером царстве, непонятно. Человека не подпускают, но машину совершенно не боятся: сидя тихо с закрытыми стёклами, снимаем их почти в упор.

Дорога проходит мимо большой поляны, и в тени — если так можно назвать некоторое её подобие, —что-то (явно подброшенное) жуёт здоровенный носорог. От дороги его отделяет небольшой — с метр — обрывчик, зверине его не одолеть, и от этого обрывчика и корма вновь появляется некоторое ощущение зоопарка.

А вот и львы. Увы, это уже почти настоящий зоопарк. Загон необъятно огромен, но это загон. Служитель кратенько напоминает нам о безопасности, отодвигает высокие ворота, и мы заезжаем внутрь. Почему зверьё не на воле? — Причин несколько. Во — первых, врядли бы мы их тогда увидели. А если бы и увидели, то только как следует помотавшись по округе, издали, и мельком. Во-вторых, эта братва уже поняла, что надо быть просто идиотом, чтобы высунув язык носиться по жаре за тренированной зеброй, когда можно спокойно свернуть шею корове у ближайшей фермы.

Жара. Пара самцов и с полдюжины самок лежат вповалку в небольшом клочке тени. Лёжа у них весьма облезлый и несолидный вид, но вот один из самцов поднимается, потягивается и зевает, и перед нами предстаёт картина весьма впечатляющая.

Мы ползком подъезжаем поближе, я открываю стекло и навожу камеру. — «Закрой, закрой повыше — нервничает Майк. — Оставь только для объектива. Что-то мне этот, слева, не нравится — похоже, плохо пообедал. Тут в прошлом месяце уже попортили машину одному любопытному, еле ноги унёс. Ты, я вижу, не успокоишься, пока действительно кому-нибудь в зубы не попадёшь.»

Через несколько часов, налотавшись пыли, невменяемые от жары и жажды, мы возвращаемся к ресторану. Программа-минимум выполнена. «Я — там — был».

Ну а что же Дурбан? — Он очень хорош. Огромная великолепная набережная с пляжами, канатной дорогой и красивым рядом отелей вдоль моря. Совершенно европеизированный, с массой народа на улицах, центр. И только толпы чернокожих и обилие нищих напоминает, что вы — в Африке.

Через неделю после приезда я понял, что за экзотикой можно было не ездить далеко: Майк повёл меня в центральный парк.

Даже не смыслящему в ботанике приятно погулять в этом великолепии. Как остаться равнодушным, когда рядом с невероятной высоты и чудовищной толщины деревом читаешь табличку: «фикус». Но настоящий кайф начинается, когда уходишь в дальний край парка, где живут обезьяны.

Большое племя мартышек прекрасно приспособилось к центру Дурбана. Думаю, их теперь оттуда ничем не выгонишь. Кому захочется возвращаться в сухие джунгли, если здесь с утра до вечера кормят конфетами? Повсюду висят плакаты со строгими запретами, но кого удержишь полюбоваться, как дальний родственник, шустро схватив добычу, важно усаживается на ветку и, грамотно развернув бумажку, засовывает конфету в рот?

Майк заранее инструктирует — не иметь ничего торчащего из карманов, распрощаешься навечно. Я недоверчиво посмеиваюсь — подвергнуться грабежу со стороны мартышек кажется не более вероятным, чем быть покусанным крокодилом. С камерами наготове и буханкой хлеба подмышкой мы удаляемся от аллей с гуляющими семьями, и идём искать ещё не кормленных обезьян — если таковые существуют в этом щедром на дешёвые конфеты царстве.

Они, как ни странно, находятся. Не успеваю я сесть на лавочку в тихой аллее и развернуть буханку, как группка мартышек начинает барражировать в кронах ближайших деревьев, сначала вроде бы не обращая на нас никакого внимания. Но вот я отламываю кусок и бросаю на землю, и его словно ветром сдувает. Мы сразу становимся центром притяжения. Шустрая братия рассаживается неподалёку в слабой надежде на случай, потому что все последующие куски схватывает предводитель, наглого вида обезьян раза в полтора крупнее остальных. То ли он в действительности так голоден, то ли ему остро необходимо показать себя перед дамами, но я чувствую, как от него просто разит вызовом и демонстративным презрением к двум увальням, щёлкающим блестящими штуками и швыряющим хлеб. Я бросаю куски всё ближе, и скоро вождь уже сидит на одной со мной скамейке и берёт подношения из рук. Идиллия, однако, длится недолго. Mентальность берёт своё, и вдруг вожак, испустив для храбрости короткий вопль, с невероятной быстротой кидается на меня, хватает буханку обеими руками и изо всех сил пытается её выдернуть. Ошалев от неожиданности, я ору что-то матерное, пытаюсь отшвырнуть наглеца и, тоже вцепившись обеими руками, с трудом спасаю буханку. Стая порскает на дальние ветки, Майк от хохота чуть не роняет камеры, — в общем, мероприятие завершается шумной концовкой.

Через час мы с неторопливостью курортников пьём пиво на набережной. Ветер треплет кроны пальм, закат подсвечивает окна отелей, ровно шумит море, — нечасто в жизни выпадают такие блаженные минутки. — Великолепный город, — разомлев, вздыхаю я. — «Да, хорош, — откликается Майк, — хотя и не без проблем.» — Ты имеешь в виду расовые? — «Не только. Вот недавно новый феномен появился: белая подростковая проституция». — Это надо же, — оживляюсь я — и где? — «Здесь, в Дурбане» — Я понимаю. Где именно? — «Не знаю. Пока не встречал.»

На вечера мы расстаёмся. Майк уже понял, что в бары меня надолго не затащишь. Когда об этом заговорили в первый раз, сразу вскрылась вся разница ментальностей. — Зачем тебе надо вечером обязательно в бар? — недоумевал я. — «Как — зачем?! Общаться!» — Майк поражался моему непониманию элементарных вещей. — С кем общаться? О чём можно всерьёз говорить со случайными встречными? — поражался я в свою очередь.

Вечерами я любил бродить наугад. Это была моя первая по-настоящему дальняя поездка, и я наслаждался незнакомыми местами. Дурбан, Дурбан… Не он ли навеял Александру Грину его романтический Зурбаган? Нет ли здесь каких-нибудь интересных старых кварталов? Я отправился в портовые районы.

Разочарование оказалось совершенно ошеломляющим. Трудно найти более мрачные места, чем припортовые районы Дурбана. Безжизненные улицы заборов и складов, узкие переулки с редкими полутёмными и грязными барами, заполненными неграми, недоумённо и, как мне показалось, недружелюбно поглядывавшими на чужака.

Лишь один бар имел неоновую вывеску. Я открыл дверь и с некоторым облегчением увидел белые лица, но уже в следующую минуту шарахнулся назад: в баре сидели одни мужчины, в основном почему-то попарно. При моём появлении они прекратили беседы и как-то слишком уж внимательно на меня уставились… Я повернул к гостинице.

В одном из переулков мне показалось, что двое негров уже долго вышагивают следом. Как оказалось, неспроста. Видимо, не без долгих сомнений эта парочка таки решилась, и через несколько минут я подвергся первому в моей жизни ограблению. Кинувшись на меня и неумело крутя мне руки, они стали суетливо шарить по карманам. Всем их уловом могла стать пятёрка и ключ от номера. Кроме того, неуверенность и любительство сквозили в каждом их движении, так что я почти не испугался, даже попытался что-то нескладно пошутить.

Наверное, через минуту они так или иначе бросили бы меня и убежали, но судьбе было угодно завершить это более эффектным кадром. Неожиданно из-за угла показалась большая старая машина, обдала нас светом фар и тормознула перед нашей ошалевшей троицей. Из открывшейся двери высунулась рука с пистолетом, и вверх грохнул оглушительный выстрел. Я даже не успел заметить, куда делись негры. Из машины вылез маленький сухонький старик, и, осведомившись, не ранили ли меня, предложил подвести. Я поблагодарил, сказал, что двух недоумков он напугал достаточно, а вероятность других в тот же час мала, и зашагал к центру.

На следующий вечер я снова отправился за впечатлениями. Оброненная Майком новость не то чтобы очень меня свербила, но и не уходила из памяти, и я то и дело ловил себя на том, что невольно «фильтрую» обтекающую меня толпу на предмет обнаружения оных особей.

На одном из оживлённых перекрёстков я обратил внимание на двух девчонок лет пятнадцати, явно слонявшихся без дела, и время от времени что-то спрашивавших у прохожих. Я приблизился. Та, что была повыше и похуже, остановила на мне взгляд. —»Сэр, Вы не скажете, как называется эта улица?» Надо заметить, табличка с названием улицы торчала прямо против нас. Я прочёл и ответил, и не теряя момент, задал свой вопрос: — Девочки, у вас есть время? Меньшая, исключительно хорошенькая кукла, оглядела меня критически, и, подумав долю секунды, ответила: —»Нет. Извините, сэр».

Как вы понимаете, мне не оставалось ничего кроме как принять эти извинения и убраться восвояси.

На следующий день я поведал об этом Майку, не забыв и приключение в порту. Он хохотнул и с некоторым любопытством уставился на меня. —»Так вот как, оказывается, ты проводишь вечера?» — Да, ответил я. — И я по-прежнему думаю, что даже слабая возможность какого-нибудь приключения во время моих прогулок интереснее, чем плоупьяный трёп случайного собеседника в баре.

После моих откровений Майк, похоже, полностью раскрепостился. Тогда-то я и узнал, что под самым моим носом находятся заведения, которые было бы любопытно посетить.

Я так и не понял, была ли официально разрешена проституция в ЮАР в то время. С одной стороны, как я увидел позже, бордели в Дурбане чувствовали себя вполне уверенно. Это было ясно и по их расположению, и по тому, что получить желаемое можно было не только по вызову на сторону, но и на месте. С другой стороны, их названия были завуалированы, как водится в ханжеской Америке, под «эскорт-сервисы» или всякие там «салоны».

После «наводки» Майка найти эти заведения не составило проблемы. Размещались они прямо в центре. Не могу сказать, что их было много, но с пяток я обнаружил без труда и не слишком далеко друг от друга. Выглядит это так. Входишь с улицы в небольшой зальчик, своего рода гостиную. Вход всегда — через некий лабиринт дверей и загородок, т. е. открыв двери с улицы, зальчик ещё не видишь. В зальчике как правило приглушённый свет, причём степень затемнения, понятно, тем выше, чем хуже качество контингента.

На диванах и в креслах сидят наличествующие дамы. В зависимости от заведения, времени и т. д. их может быть от двух до дюжины. Уж не знаю по какому обычаю, но при всём их разнообразии два элемента одежды почти обязятельны: чёрный цвет и «супер-мини» юбки.

У дверей вас встречает хозяйка, приглашает сесть и взять «дринк». И здесь для новичка, пожалуй, начинается самое тягостное. (Дурбан был моим первым опытом, так что все эмоции запомнились до мелочей). Вы сидите и делаете вид, что сосёте свой «дринк», под пристальными взглядами нескольких пар глаз. Бывает, что кроме вас есть ещё клиенты, — это и хорошо и плохо. Если клиентов несколько, вам психологически легче, внимание не концентрируется на вас. Однако есть и крупный минус: в любой момент один из них поднимется и изымет как раз ту, на которую вы уже положили глаз и только собираетесь с духом, чтобы подойти.

Хуже всего, когда кроме вас есть ещё только один визитёр. Идиотская картинка, когда оба гуся делают вид, что не видят друг друга.

Довольно часто, особенно в ранние часы, можно оказаться единственным гостем. Некоторые усилия над собой — и уже не так неудобно. Главное — убедить себя в очевидном факте: из того, что ты сюда зашёл, ровно ничего не следует. Ты не обязан ничем, даже если провёл здесь час. Девицы пялятся на тебя — ну так что ж? Улыбнись каждой, и все дела.

Я не люблю сидеть, и в этом есть свой плюс. Со стаканом в руках начинаю медленно прохаживаться по гостиной. В итоге всех можно увидеть поближе. После этих смотрин — прохаживаний, если никто особенно не привлекает, я обычно громко говорю, что все девушки — само очарование, выбрать очень трудно, поэтому мне надо немножко подумать. И поэтому я пока отбываю. Конечно же, ненадолго.

После этого можно посетить следующее заведение, и так далее. Если в итоге сделаешь выбор — знаешь, что большой ошибки не совершил.

… Одним из вечеров я заглянул в самое большое (и, надо признать, самое качественное) из этих заведений. Было ещё рано, посетителей не было, но большинство дам было уже на месте. Они ещё не были в «приёмном режиме», — ходили, громко болтали между собой. Моё внимание привлекла парочка в центре зала: похоже, одна из местных девушек болтала с забежавшей на минутку подружкой. Сия гипотеза машинально возникла у меня потому, что та, которую я принял за подружку, не только крутила сумочку, словно готовясь уйти, но и заметно отличалась от окружающих. Она была в светлом платье, без потуг на манекенную поджарость, этакая молоденькая домашняя пампушка, круглощёкая и грудастая, со свежей кожей и прекрасными русыми волосами.

Тут, как и полагается, подплыла хозяйка, и после обычных преувеличенно тёплых приветствий предложила сесть и выбирать. — Да я уже, собственно, выбрал — отшутился я. — Мне понравилась вот эта, —указал я на пампушку в полной уверенности, что хозяйка сейчас с вежливой улыбкой объяснит мне, что это — случайная посетительница и она над ней не властна. Однако хозяйка вместо этого обрадованно кивнула и окликнула «посетительницу»: — «Эми, подойди, пожалуста! Джентльмен хочет с тобой поговорить!».

Думаю, не надо объяснять мои эмоции в тот момент. Подарок судьбы тем приятнее, чем он неожиданней.

В то время я ещё не имел достаточно уверенности в себе, чтобы получать «услуги» на месте, и назвал свой отель. Ждать пришлось недолго. Когда в дверь постучали, я с удивлением обноружил на пороге не только Эми, но и средних лет крепыша, внимательно оглядевшего меня и мой номер. Как мне было объяснено, даму сопровождают к новому клиенту, чтобы снизить шанс злоупотреблений — садизма, «групповухи» и т. д. И, разумеется, чтобы получить деньги заранее.

Разделавшись с формальностями, мы выпроводили «сопровожденца».

Два часа, отпущенные мне «салоном», начались. Видимо, что-то в моём поведении выдало во мне новичка, и Эми вежливо осведомилась, приходилось ли мне пользоваться такими услугами раньше. Я честно ответил, что нет, и заметил, что ей это понравилось.

Здесь, в спокойной атмосфере и при нормальном освещении я разглядел свою даму как следует и понял, что не ошибся в выборе. Эми слезла с высоченных каблуков, но и без них осталась несколько выше меня ростом. Чистая и ровная кожа оказалась не результатом косметических ухищрений, а естественной свежестью молодого девичьего личика. На ярком свету она оказалась ещё моложе, чем в тенях своего «салона». Она была так молода, что вопрос о возрасте просто не мог её обидеть. Я полюбопытствовал и получил ответ — ей двадцать один. Тот идеальный возраст, который большинству женщин легко сообщать.

Чуть поболтав о пустяках, Эми поднялась, потянулась и начала неторопливо расстёгивать блузку, с усмешкой наблюдая за моей реакцией, после чего, кокетливо поведя плечами, повернулась, чтобы я расстегнул символического размера бюстгальтер. Она явно получала удовольствие от моих — надо заметить, совершенно искренних — восхищённых взглядов и восклицаний.

Юбку мы снимали вдвоём: без мыла это была нелёгкая работа. Оставшись в тоненьких колготках, она важно прошествовала в ванну и недовольно вопросила — почему ванна не налита? Я кинулся исправлять оплошность.

Погрузив в воду свои великолепные формы, Эми с удовольствием попозировала перед моим объективом, изредка притворяясь смущённой и приговаривая: — «Ну, за это надо платить отдельно!»

Наспех приняв душ вслед за ней, я выскочил из ванной и онемел, увидев мою красавицу блаженно разметавшейся нагишом поверх постели. И, должен вам заметить, — было от чего онеметь.

Одни говорят, что никогда не надоедает смотреть на огонь, другие — на море, третьи — на горы. Не спорю, но для меня лично самой не надоедавшей стихией всегда был живой вид обнажённой молодой женщины. Тут вам, друзья мои, и море, и горы, и все остальные стихии… В особенности если она, как говорится, «вашего» типа.

За свою жизнь в Союзе я немало наслушался о всяких экзотических созданиях: то тебя уверяют, что особенно хороши изящные японки, то — экспансивные латино-американки, то — сладострастные индуски, или — игривые негритянки с круглыми попками… (Особенно убедительно эти бредни звучат у тех, кто ничего этого живьём не видел.) Опять же не буду спорить, тем более что милашки есть везде. Делясь, однако, собственным мнением, признаюсь: для меня на свете есть лишь одно настоящее совершенство, чудо природы и её венец, в сравнении с которым остальные типы — лишь суррогат, конкурентоспособный только в своих лучших проявлениях. Это — обычная мало-мальски симпатичная европейская девчёнка, предпочтительно светленькая и с женственной фигуркой. Таков «мой» тип, и именно такова была Эми.

Был ранний вечер, на сегодня я был первый. Мало того, Эми только что вернулась после пятидневного перерыва в своей работе, — ежемесячного перерыва по понятным причинам. В итоге она была, что называется, в настроении. Понизив голос и опустив глазки, она изящным пальчиком подробно показала, где и как ей приятно, когда её трогают. Такого восхитительного урока анатомии я не получал никогда, и, естественно, тут же этим уроком воспользовался.

Получив удовольствие, Эми, похоже, непритворно вытаращила глазки: —«О —о! Мне нравится, как у тебя это получается! Хочу ещё.»

В общем, пришлось потрудиться. Зато — знаете как приятно выслушивать комплименты? И знаете, как приятно быть первым? Даже если твоё первенство — всего недельной давности…

Потом мы просто валялись и болтали. Мои «чаевые» (и, надеюсь, мои старания тоже) убедили Эми, что ей не следует торопиться обратно в «салон», и наши два часа затянулись. Как и любой бы на моём месте, я засыпал мою гостью вопросами, пытаясь понять — какой натурой надо обладать, чтобы смолоду быть в таком «бизнесе», как эта прелестница «дошла до жизни такой»?

Ничего сногосшибательного я не услышал. Ни трагической любовной истории, ни житейских бедствий. — «Учиться неохота… Ленивая я. Не в официантки же идти… Тут у меня хоть деньги копятся.»

Раз в неделю моя знакомая уезжает в другой город, где её ждут двухлетний сынишка и ровестник-приятель. Там у неё — нормальная семейная жизнь. Я не удерживаюсь от каверзного: — А твой приятель знает, где ты работаешь? — Похоже, моя прелестница впервые действительно смущена. Даже, кажется, щёчки порозовели. — «Нет, конечно. Он уверен, что я — секретарша».

Я невольно поёживаюсь, представив себя на его месте. Любопытство, однако, продолжает свербить.

— И как, не трудно тебе с ним? После ТАКОЙ недели? Он ничего не замечает и не подозревает? А у тебя самой — аллергии на мужчин не бывает? — Моя собеседница смеётся. — «На него уж точно не бывает. Я ведь с ним по любви. Он хороший, и он меня любит. За неделю проголодается — такое иногда вытворяет…» — Что-то там вспомнив, моя собеседница снова мечтательно посмеивается. — «Мне, чтобы для него полностью освежиться и проветриться, надо только одну ночь как следует выспаться. И я — снова девственница!»

Вот так, друзья мои. Пойди их пойми. Такая вот житейская ситуация. Для плоских моралистов — всё ясно. Ну а для тех, кто категоричностью не страдает, размышлений о человеческой натуре — на целый том.

Я провожаю свою гостью до вестибюля. Снова в своём коротеньком платьице с сумкой через плечо, изредка встряхивая роскошными русыми кудрями, она вышагивает своими длиннющими крепкими ножками, как счастливая физкультурница на параде. Что до меня, то я выжат до последней степени, но всё равно не могу оторвать взгляд от этой шейки, от этих бёдер — обворожительной помеси юной школьницы и секс-бомбы…

Чмокнув меня в щёку и взяв слово через пару дней вызвать опять, она плюхается в такси и исчезает.

Ф-фухх… Теперь можно пройтись, прийти в себя. Чёрт возьми, до чего хороша… Какой жуткий по силе, неодолимый магнит создала матушка-природа. Так бы и держал, не отпуская, эту свежесть… Какой тут к чёрту здравый рассудок и прочее. Как себя звать — забудешь. И если не оправдаешь, то поймёшь доктора Фауста, а вместе с ним — и всю толпу старых сумасбродов всех времён и народов, бросавших состояния и карьеры, привычный круг и верных жён -только бы иметь такое… Чур меня, чур.

Город затихает. Уличные продавцы нескончаемого базара сувениров на набережной свернули свои одеяла-прилавки и здесь же укладываются на ночлег. В голове сумбур… Я подхожу к оставшейся неубранной кучке товара и вдруг замечаю замечательно сделанную глиняную фигурку старого негра. Он сидит на корточках и смотрит отрешённо, словно сквозь меня. Кто-то несомненно талантливый, лепивший его, хорошо знал тот тоскливый, рассеянный взгляд, каким местные чёрные глядят на белых… Лучшей памятки об этой странной стране не найти.

Print Friendly, PDF & Email

6 комментариев к «Владимир Суравикин: В поисках греха»

  1. Прекрасно написано, Владимир!
    Чего стоит только рассказ о стриптизёрше в очках!
    Ну а встреча с ДД (дурбанской девушкой) оставляет чувство белой зависти.
    Жена тоже прочла и мы с ней договорились: она меня отпускает одного в Дурбан при условии, что я её одну в Тбилиси.
    Серьёзно – с интересом прочёл про Дурбан. Мы в нём были проездом один день. Тоже запомнился ботанический сад. Центральная улица, по которой шла демонстрация африканцев в окружении белых девушек с карабинами очевидно сильно изменилась и почернела. Но когда мы приехали к океану – там совершенно великолепный аквопарк, океанариум почище Эйлатского и Барселонского (в других не был) и прекрасные пляжи. И там масса белых лиц, большинсво. Что изменилось очевидно к лучшему – никаких обысков и проверках при входе в магазины. В Дурбане мы вечером не гуляли, но в Кейптауне без проблем. И, очевидно, несравненно интереснее стало сафари. Все звери на абсолютной свободе на огромной территории. А то, что Вы описали очень напомнило наше рамат-ганское сафари.
    Ещё раз спасибо за интересный рассказ и горжусь, что это я спровоцировал Вас его повесить на сайте.

  2. Свободно, раскованно, легко. И веришь, что, примерно, так всё и было. Молодец, Владимир

  3. В нашем штате секс-индустрия легализована. Имется полный набор — от грязных вьетнамских «харчевен» на минутку до Daily Planet (можете посмотреть) для состоятельных господ. Но самая опасная, уличная проституция, всё равно существует (не надо платить налогов). Однажды увидел об»явление в «Панораме» — на русском (!), с префиксом номера телефона соседней улицы.

  4. Хорошо, легко написано. Мои комплименты Владимиру за смелый выбор темы и качество изложения, а редакции за отсутствие морализаторской самоцензуры. Рассказ ли это или реальная история, значения не имеет.

    1. Григорий, благодарю (и Вас, и других прочитавших). «Продолжение следует».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *