Генрих Иоффе: Жизнь и смерть доктора Боткина

 335 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Доктор Боткин находился под арестом в числе немногих, оставшихся при отрекшемся царе до конца мая. Его выпустили домой для лечения опасно заболевшей жены сына. Когда опасность для нее миновала, он обратился с просьбой убедить А. Керенского разрешить ему вернуться к арестованной царской семье..

«Неужели доброе сделалось мне смертоносным?»

Жизнь и смерть доктора Боткина

Генрих Иоффе

Евгений Сергеевич Боткин
Евгений Сергеевич Боткин

В Государственном архиве Российской федерации (ГА РФ) хранится фонд‚ в котором собраны материалы, связанные с жизнью и деятельностью лейб-медика семьи последнего царя — Евгения Сергеевича Боткина. В ночь с 16 на 17 июля 1918 г. он был расстрелян в том же самом подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге, в котором убили всю семью отрекшегося от престола Николая II. Но и теперь, после того, как о екатеринбургском кошмаре написаны десятки книг, немного известно о докторе Боткине.

Два сына чаеторговца Петра Боткина прославили эту фамилию и Россию. Василий Петрович (1811–1869) — «западник», либерал, друг Герцена, Белинского, Бакунина. Был знаком с К. Марксом, Луи Бланом. Широко известный искусствовед и литературовед. Сергей Петрович (1832–1889) — светило русской медицины первой величины. Это он создал основы российской клинической медицины, положил начало организации бесплатной медицинской помощи и пропаганды среди населения. Борец за равноправие женщин, организовал женские врачебные курсы. Добивался и добился постройки бесплатной больницы, которую открыли в 1880 г. Тогда ее называли Александровская барачная больница. Теперь, не раз перестроенная и расширенная, она носит имя ее основателя — доктора Боткина. Это имя больнице было присвоено уже при большевиках, но не все знают, что при большевиках же был убит его сын — Евгений Сергеевич Боткин, тоже доктор, тоже профессор медицины.

Сергей Петрович, помогая всем больным и страждущим, был еще и лейб-медиком императоров Александра II и Александра III. Преемником его долгое время состоял доктор Г. Гирш. Когда он умер, императрицу Александру Федоровну спросили, кого бы она хотела видеть на его месте. Она сказала: «Боткина», — и добавила: — «того, который был на войне». Евгений Сергеевич всю Японскую войну провел на театре военных действий, отличился самоотверженной работой и личной храбростью. Он написал интересные воспоминания — «Свет и тени Русско-японской войны 1904–1905 гг.» (СПб., 1908 г.), которые и сегодня читаются с большим интересом.

Боткин всего лишь два или три раза ездил с царем в Ставку, он почти постоянно оставался в Царском Селе. Николай II говорил, что «желает его видеть при ее величестве и детях».

Е. С. Боткин с Великими княжнами
Е. С. Боткин с Великими княжнами

Боткин беззаветно любил своих детей. Без какого-либо труда он мог оставить всех их «при себе», когда началась война. Но один из сыновей — хорунжий лейб-гвардии Его Величества Казачьего полка Дмитрий Боткин не уклонился от «передовой». В декабре 1914 г. во главе казачьего разъезда ворвался в деревню, занятую противником. Во время отхода был ранен, упал с лошади. Он мог сдаться в плен, но вел огонь из пистолета по приближавшимся немецким солдатам и был застрелен. Посмертно был награжден орденом Святого Георгия 4 степени. Протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский 25 Января 1915 г. переслал Е. С. Боткину предсмертное письмо сына — исповедь, и от себя писал: «Сама исповедь может только свидетельствовать о кристальной чистоте его души и предчувствии перехода в иной мир… Молюсь за Вас, чтобы Господь укрепил и утешил Вас. Храни Вас Господь всегда и во всем».

 Евгений Сергеевич Боткин с женой и детьми: Дмитрием, Глебом, Юрием Татьяной. Около 1905 года

Евгений Сергеевич Боткин с женой и детьми: Дмитрием, Глебом, Юрием Татьяной. Около 1905 года

Когда в Петрограде и в Царском Селе начался «февральский обвал», Е. С. Боткин, выполняя свой долг, днем и ночью оставался в Александровском дворце. В Петрограде власть уже фактически рухнула. Оттуда шли вести одна хуже другой и, как на беду, один за другим заболевали тяжелой корью царские дети. Николай II выехал из Ставки (Могилев) в Царское Село. Между тем, останься он в Ставке, скорее всего, не потерял бы контроля за развитием событий, как «то случилось во время блуждания его поезда между Могилевом, Малой Вишерой, Бологим и Псковом.

Доктор Боткин находился под арестом в числе немногих, оставшихся при отрекшемся царе до конца мая. Его выпустили домой для лечения опасно заболевшей жены сына. Когда опасность для нее миновала, он обратился к коменданту царскосельского дворца полковнику Е. Кобылинскому с просьбой убедить А. Керенского разрешить ему вернуться к арестованной царской семье. Керенский вызвал Боткина к себе. О чем они говорили — неизвестно. «Но 30 июля, — писала в своих воспоминаниях дочь Боткина Татьяна Мельник, — мой отец вошел к арестованным в Александровский дворец, а в ночь с 31 июля на 1 августа их величеств увезли в Тобольск, причем до Тюмени они не знали, где их конечная остановка…» Из этого можно заключить, что Боткину, скорее всего, было известно о предстоящей далекой ссылке Романовых. Он не поколебался в своем решении. Кроме него, в далекую Сибирь согласились поехать генерал-адъютант И. Татищев, гофмаршал В. Долгоруков, воспитатель наследника швейцарец П. Жильяр, фрейлина, графиня А. Гендрикова, гофлектрисса Е. Шнейдер. Позднее в Тобольск прибыли учитель английского языка англичанин С. Гиббс, доктор В. Деревенько, фрейлина баронесса С. Буксгевден.

Более или менее свободная жизнь в Тобольске (осенью к Боткину приехали дочь Татьяна и сын Глеб) продолжалась до тех пор, пока Тобольск не захватила волна петроградского октябрьского переворота. Тогда режим стал ужесточаться. Из Москвы с отрядом красногвардейцев прибыл чрезвычайный комиссар В. Яковлев. Он никому не говорил, куда повезет царскую семью. Думали, что либо в Москву, либо через Москву в Петроград, а затем и в Европу. На самом деле местом нового временного заключения должен был стать Екатеринбург. Теперь это известно из рассекреченной переписки руководителей Уралоблсовета с председателем ВЦИКа Я. Свердловым. Свердлов писал им: «Задача Яковлева — доставить Николая в Екатеринбург живым и сдать председателю Белобородову или Голощекину». В Тобольске Яковлев заявил членам комитета Отряда особого назначения, охранявшего царскую семью: «Жизнь пленных гарантируется головами всех, кто не сумеет уберечь, и всех, кто сделает покушение на жизнь бывшего царя». Это было зафиксировано в протоколе заседания. Яковлев очень торопился и, когда стало известно, что Алексей Романов болен, решил увезти хотя бы часть семьи. С Николаем поехали Александра Федоровна, дочь Мария, В. Долгоруков, доктор Боткин и трое из прислуги: камердинер В. Чемодуров, горничная А. Демидова, официант И. Седнев. По свидетельству Татьяны Мельник, Боткин мог не поехать, вызвался сам, оставляя в Тобольске своих детей.

Путь от Тобольска до Тюмени, где предстояло сесть в поезд, был очень тяжелым. Уже начиналась распутица, повозки проваливались в воду. Боткин чувствовал себя очень плохо, у него начались приступы желчнокаменной болезни. Но несравненно хуже была угроза, которая нависла со стороны екатеринбургских красногвардейских отрядов, по пятам шедших за группой Яковлева. Председатель Уралоблсовета А. Белобородов в своих неоконченных воспоминаниях, которые только теперь стали известными, писал: «Мы считали, что, пожалуй, нет даже необходимости доставлять Николая в Екатеринбург, что если представятся благоприятные условия во время его перевода, он должен быть расстрелян в дороге». С большим трудом, связавшись со Свердловым, который потребовал, чтобы в Екатеринбург «груз» был доставлен в полном порядке, Яковлеву удалось осуществить свою миссию.

30 апреля вся группа прибыла в Екатеринбург. В «Дом особого назначения» (особняк инженера Ипатьева) были отправлены Николай II, Александра Федоровна, их дочь Мария, доктор Боткин, несколько слуг и А. Демидова. Остальные были арестованы и заключены в тюрьму.

23 мая 1918 г. председатель исполкома тобольского Совета, бывший матрос П. Хохряков доставил в Екатеринбург остальных членов семьи бывшего царя и некоторых лиц из их окружения и прислуги. В «Дом особого назначения» допустили повара И. Харитонова, «дядьку» Алексея — матроса К. Нагорного и племянника И. Седнева — поваренка Леню Седнева. Чемодурова заменили на прибывшего лакея Николая II — А. Труппа; Нагорного и И. Седнева забрали из «Дома особого назначения» в конце мая, после чего они уже не вернулись — были расстреляны. Остальных прибывших либо отправили в тюрьму (И. Татищева, А. Гендрикову, Е. Шнейдер и др.), где они позднее тоже были расстреляны, либо разрешили поселиться в городе, по-видимому, «для наблюдения». Среди них были доктор Деревенько и иностранные подданные Жильяр и Гиббс.

Алексей Романов приехал в Екатеринбург совершенно больным. Сохранился уникальный документ — обращение доктора Боткина в исполком Уралоблсовета. Черновик называется «прошением», но, переписывая его набело, Боткин вычеркнул слово «прошение». Он беспокоил Областной исполнительный комитет усердным ходатайством и просил допустить Жильяра и Гиббса к продолжению их службы при Алексее Романове. Ему отказали.

В дневниках бывшего царя и Александры Федоровны царскосельского, да и тобольского периодов имя Е. С. Боткина встречается нечасто. Но их же дневниковые записи во время екатеринбургского заточения упоминают его неоднократно. И это вряд ли случайно. По мере того, как тюремные условия становились все более жесткими, значение такой благородной и умиротворяющей личности, как доктор Боткин, не могло не расти. Теперь фактически только через него шли все переговоры с тюремщиками из охраны «Дома особого назначения» и исполкома Уралоблсовета.

Последние записи Николая II с упоминанием имени Боткина относятся к 9, 10 и 12 июня. 9-го: «По письменной просьбе Боткина нам разрешили полуторачасовые прогулки…» и 10-го: «Евг. Серг. (Боткин) заболел почками и очень страдал…» 12-го: «Евг. Серг. гораздо лучше, но он еще лежит», а 9 июля, за неделю до страшной ночи в ипатьевском подвале, Евгений Сергеевич начал писать длинное письмо «доброму другу Саше», как можно судить, своему однокашнику по учебе в медицинской академии «выпуска 1889 г.» В этом письме — весь Е. С. Боткин.

«Дорогой мой, добрый друг Саша, делаю последнюю попытку писания настоящего письма, — по крайней мере, отсюда, — хотя «та оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь еще писать, — мое добровольное заключение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я уже умер, умер для своих детей, для друзей, для дела…

Когда мы еще не были выпуском, а только курсом, но уже дружным, исповедовавшим те принципы, с которыми мы вступили в жизнь, мы большей частью не рассматривали их с религиозной точки зрения, да и не знаю, много ли среди нас и было религиозных. Но всякий кодекс принципов есть уже религия, и наш… так близко подходил к христианству, что полное обращение наше к нему, или хоть многих из нас, было совсем естественным переходом. Вообще, если «вера без дел мертва», то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединялась и вера, то это уже по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжелого испытания, — потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, — оказался я. С тех пор мой кодекс, значит, еще значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился не только «о курсовом», но и «о Господнем». Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца…

Ты с драгоценным для меня доверием поинтересовался моей деятельностью в Тобольске. Что же? Положа руку на сердце, могу тебе признаться, что и там я всячески старался заботиться «о Господнем», «како угодить Господу», а следовательно, и о курсовом, — «како не посрамити выпуска 1889 г.». И Бог благословил мои труды, и я до конца дней своих сохраню «то светлое воспоминание о своей лебединой песне. Я работал там изо всех своих последних сил, которые неожиданно разрослись там, благодаря великому счастью совместной жизни с Танюшей и Глебушкой, благодаря хорошему, бодрящему климату и сравнительной мягкости зимы, и благодаря трогательному отношению ко мне горожан и поселян… Число желающих получить мой совет росло с каждым днем, вплоть до внезапного и неожиданного моего отъезда.

Обращались все больше хронические больные, уже лечившиеся и перелечившиеся, иногда, конечно, и совсем безнадежные…

Принимать в том доме, где я помещался (дом купца Корнилова — Г. И.), было неудобно, да и негде, но все же с 3-х до 4 1/2 — 5-ти я всегда был дома для наших солдат, которых я исследовал в своей спальной комнате — проходной, но т. к. через не проходили свои же, то «то их не стесняло. В эти же часы ко мне приходили мои городские больные… Приходилось делать исключения для крестьян, приезжавших ко мне из деревень за десятки и даже сотни верст (в Сибири с расстоянием не считаются) и спешивших обратно домой. Их я вынужден был обследовать в маленькой комнате перед ванной, бывшей несколько в стороне, причем диваном мог служить наш старый сундук. Их доверие меня особенно трогало, и меня радовала их уверенность, которая их никогда не обманывала, что я приму их не только как равных себе, но в качестве больных, имеющих все права на мои заботы и услуги. Кто из них мог переночевать, того я навещал на следующее утро пораньше на постоялом дворе. Они постоянно пытались платить, но т. к. я никогда с них ничего не брал, то пока я был занят в избе с больным, они спешили заплатить моему извозчику. Это удивительное внимание… было иногда в высокой степени уместным, т. к. в иные периоды я был не в состоянии навещать больных вследствие отсутствия денег и быстро возраставшей дороговизны извозчиков… Приехал как-то вечером ко мне муж одной из моих пациенток с просьбой безотлагательно навестить ее, т. к. у нее сильные боли (в животе). По счастью, я мог исполнить его желание, — правда, за счет другой больной, но которой я не обозначил дня своего посещения, — и поехал к ним на том же извозчике, с которым он ко мне приехал. Дорогой он начинает ворчать на извозчика, что он не туда едет, на что тот ему резонно от…»

Письмо оборвано на полуслове. Боткин не дописал его. Сохранился «журнал исходящих бумаг 1918 г. по «Дому особого назначения». Под датой 17 июля значится: «военный комиссариат, отдел вооружения. Просьба выдать нагановских патронов 520 штук и маузера (так в документе. — Г. И.) 4 обоймы.» Наверное, эти патроны должны были восполнить те, которые были израсходованы в подвале Ипатьевского дома в ночь на 17 июля, и один из которых сразил доктора Боткина. Как свидетельствовал комендант «Дома особого назначения» Я. Юровский, Боткин не умер сразу. Его пришлось «пристреливать».

Е. С. Боткина убили невежество и ненависть — убило то, чему он всю жизнь противостоял. Всегда думавший «о господнем», он не исключал и их торжества. «Иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза», — писал он.

«Итак, неужели доброе сделалось мне смертоносным?» (Апостол Павел к римлянам, гл. 7; 13)

Евгений Сергеевич Боткин
Евгений Сергеевич Боткин
Print Friendly, PDF & Email

2 комментария к «Генрих Иоффе: Жизнь и смерть доктора Боткина»

  1. «Боткин не умер сразу. Его пришлось «пристреливать». Е. С. Боткина убили невежество и ненависть — убило то, чему он всю жизнь противостоял… «Иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза», — писал он.»
    ::::::::::::::::
    Да, б ы л и – Люди в — э т о- время
    Не то, что нынешнее п л е м я…
    Богатыри Не-вы
    Автору – поклон.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *