Сергей Эйгенсон: Байки давних лет

 233 total views (from 2022/01/01),  1 views today

После смерти старого вождя во главе племени стал он. И начал свою реформаторскую работу, пожалуй, превосходящую по крутизне кацапские реформы Петра Великого. Для начала он окрестил индейцев в православие. Греко-ортодоксальная вера понравилась обилием праздников и обычаями по их отмечанию.

Байки давних лет

(из серии «Рассказы по жизни»)

Сергей Эйгенсон

Продолжение. Начало

Две байки из 1959 года

Дело было в довольно далеком отсюда 1959 году. К нам в гости пришел знакомый отца из Ленинграда. Фамилия его была, коли не путаю, Похожаев и был он, кажется, директором питерского Ленгипрогаза. Я, вообще-то, знакомыми, гостями и вообще коллегами отца интересовался тогда мало. Вот мой младший брат знал всех, помнит и до сих пор, и способен мне читать часовые лекции о том, кто в какой должности служил и чем знаменит. А я стал дифференцировать заместителей и сотрудников нашего папы только тогда, когда сам пошел по той же специальности и стал приезжать в свой родной город в командировки в отцовский институт.

Но на этого гостя я смотрел открыв рот. Такие он интересные вещи рассказывал о своих поездках за рубеж. Наш-то папа пока съездил один раз в Брюссель на Экспо. Привез очень вкусный бельгийский горький шоколад, нам с братом по маленькому складному ножичку золингенского (!) производства и какое-то количество жвачек, что сделало нас с братиком на время королями двора и школы. Ну, и большое количество фотографий Гентского собора, брюссельского Атомиума, монашек на велосипедах и, что лично для меня было особенно дорого, видов уленшпигелевского Дамме. Надо сказать, что к тому времени «Легенда о Тиле Уленшпигеле и Ламме Гудзаке» с иллюстрациями Кибрика была моей любимой книгой.

Гость, похоже, уже неплохо освоил открывшуюся Заграницу и много рассказывал. Две истории особенно прочно залетели в мою память, сейчас я ими поделюсь. Но честно предупреждаю, голову на отсечение за их правдивость не дам. Мог он, конечно, что-то и придумать. Но отец мой вслух сомнения не выражал, поверим и мы.

История первая. Телеграмма от индейского вождя

Рассказывалось, что наш гость был в командировке в Аргентине по каким-то проектным делам. Среди прочего им было нужно ехать на месторождение в Патагонию, куда-то в предгорья Анд, в зону индейских племен, куда и аргентинские чиновники, в том числе налоговые инспектора, старались не заезжать. Перед отъездом попросили их зайти в советское посольство. А там уточнили маршрут и сказали, что к ним на имя посла пришла недавно телеграмма, содержащая поздравление с сорокалетием Великой Октябрьской Социалистической Революции. Латинскими, разумеется, буквами, но по-русски. И подписана она была вождем малоизвестного племени как раз в этих горах. Так вот, посол просит, если будет возможность, заехать в это племя и выяснить, чем вызвана упомянутая телеграмма. Может быть, есть возможность завязать с этими индейцами контакты потеснее.

На месте попросили у принимающей компании помощи в путешествии к племени. Здешние газовики никогда с этим народцем не сталкивались, но выделили пару джипов, водителей и переводчика. Сделали дело на месторождении и поехали. Добраться было, действительно, непросто. Но доехали. Никаких вигвамов. Поселок из милых домиков. Доски и гонтовые крыши. Что удивительно — электрические фонари перед домами. Встретились, наконец, с вождем, у которого оказался несколько подзабытый, но вполне понятный русский язык с заметным украинским акцентом, проще сказать «гхэканьем».

Оказалось вот что. В 1916-м году из германского лагеря для военнопленных сбежали трое хохлов, один из которых был уже выучен на фельдшера. Пока через Швейцарию добирались до Франции, пока что — на Родине оказалась Революция. Да такая, что и домой торопиться нет резонов, пока все не устаканится. Так что завербовались все трое в Южную Америку на плантацию. По приезде в Аргентину оказалось, что по плохому пониманию юридических тонкостей они подписали совершенно кабальный контракт, так что подзаработать деньжонок и вернуться в Российскую империю либо Вильну Украину, либо Советскую республику не получается. Ну, может с черными или малограмотным балканцами так и можно, но свободолюбивые да еще имеющие опыт побега из лагеря украинцы через месяц сделали ноги. Опасаясь полиции и насильственного возвращения к хозяину они забрались далеко в Анды. Вот в это самое племя, в то время совершенно темное, не знающее грамоты и ремесел белого человека.

Но фельдшер сумел вылечить индейского вождя и тот его очень полюбил и при всех людях усыновил. Два других бывших военнопленных умерли, но этот оказался живучим и даже, как выяснилось, долголетним. После смерти старого вождя во главе племени остался именно он. И начал свою реформаторскую работу, пожалуй, превосходящую по крутизне кацапские реформы Петра Великого. Для начала он окрестил индейцев в православие. До этого проникали туда отцы-иезуиты, пытавшиеся внедрить католицизм — но безуспешно. А греко-ортодоксальная вера понравилась. Прежде всего обилием праздников и обычаями по их отмечанию.

Научил он племя еще кириллице и умению гнать самогон, но также и сдержанности в его употреблении вне церковных праздников. Задача трудная, вспомните, что знаменитый реформатор Горбачев с ней не совладал. Дальше в его программе стояло обучение умениям белого человека. Тут понадобилось много времени.

По территории племени текла речка, в которой можно было мыть золотой песок, но немного. За год набирался маленький мешочек. Каждый год вождь отбирал двух самых способных юношей из тех, кого он обучал грамоте и арифметике. Им вручался мешочек с золотом и говорилось: «Это золото досталось тяжелым трудом всего племени. Вы должны использовать его для начала своей жизни среди белых. Работайте, кормите себя и ищите возможность научиться чему-нибудь полезному для ваших родителей, сестер и братьев. И потом возвращайтесь домой с новыми уменьями».

Конечно, кому-то не везло, он так и погибал либо спивался в аргентинских городах и на ранчо. Но многие сумели научиться ремеслу или даже окончить учебные заведения. В результате к 50-м годам у этого индейского племени были свои православный поп и еще дьякон (представьте себе, легко ли найти в Южной Америке, поступить и окончить православную семинарию!) Были свои кузнец и даже слесарь, опытный столяр, гидротехник — строитель плотин, который запрудил речку и поставил на ней вместе с обучившимся в Буэнос-Айресе электромонтером гидроэлектростанцию. Были окончившие училище учителя испанского, русского языков и арифметики. Было даже два фельдшера, один из которых выучился на заправского дантиста. Был свой дипломированный агроном, который довел дело до урожаев картошки, бобов и пшеницы, намного превышающих потребности выросшего в численности населения поселка. Была акушерка с опытом работы в родильных заведениях Монтевидео.

Вот этот преобразовавший свой маленький народ вождь и беседовал с появившимися советскими инженерами. Он уже, конечно, думал о том, кому передать власть, чтобы улучшения жизни продолжались. На примете у него был молодой индеец по православному имени Тарас, который вполне разумно и твердо руководил коллективными охотами на гуанако и диких свиней. Кстати, поселковый зоотехник развел в поселке и домашних свинок, так что соленое и копченое сало с цибулей стало обязательным компонентом праздничного стола.

Вождь, в принципе, знал о Второй Мировой войне, как и о не так давно закончившемся правлении в Аргентине Перона и Эвиты. Но что произошло на ХХ съезде КПСС, он, конечно, понять не мог, проведя все время с 1914 года вне Отечества. Впрочем, тогда многие не могли ничего понять и находясь в Париже, Риме или Лондоне.

Наши не могли не выразить своего восхищения перед преобразованиями. Обещали старику, что посол не замедлит… И уехали. В посольстве они обо всем рассказали и даже оставили служебную записку для посла и МИДа. Ну, а потом вернулись на Родину, а уж в Ленинграде никак за продолжением этой истории не уследишь. Вот и всё.

Какие-то намеки на подобную историю проскальзывают у Лазарчука и Успенского в романе «Посмотри в глаза чудовищ». Там главный герой — выживший в 1921-м Николай Гумилев, так он в 1943-м выводит белорусский партизанский отряд, спасая от немецких карателей, к индейцам в Аргентину. А потом туда же отправляет жену и маленького сына, когда вступает в непримиримую борьбу с динозаврами… Но откуда авторы взяли идею южноамериканского убежища — никак не знаю.

Скажу еще вот о чем. Способ модернизации, примененный нашим вождем, был уже известен. Так пытался продвинуть вперед в конце XVI века Московское царство Борис Годунов. Он послал несколько юных детей боярских в Любек, Лондон и Стокгольм. Но, как вы знаете, дальше дела пошли неважно. Смута! Было не до командированных на обучение.

Уже правительство избранного после Смуты Михаила Романова попыталось сыскать этих студентов и вернуть их на Родину. Не удалось. Кто попросту спился, кто умер. Двое уехали в Индию по делам Ост-Индской компании, один был на королевской службе в Ирландии, а один стал англиканским священником. Его особенно настойчиво пытались вернуть — но без результата.

В 14 лет я этого, конечно, еще не знал, да и вообще с Годуновым был знаком только по однотомнику Пушкина, но впоследствии…

История вторая. Остров на Тибре

Будто бы, в начале 20-годов умер в Италии богатый армянин. Деньги на банковских счетах, акции, недвижимость. И, среди прочего, островок на Тибре недалеко от Ватикана. Маленький островок, там никто не живет, но — частная собственность. Посмотрели завещание — кому деньги, кому акции, кому что. А островок завещан Российской Академии наук. Ну — может быть у человека фантазия?

По тому времени понятно, что от имени АН выступает полпредство РСФСР либо уже СССР. Наследники, конечно, недовольны, начинается процесс. Адвокаты кормятся, судьи запрашивают новые документы. Все это доползает до 1945 года, когда суд выносит решение в пользу выполнения воли покойного и в ущерб родственникам. Ну, дата многое объясняет.

Посольство согласовало вопрос. Наверху и приняло решение строить там маленькую дачку для своих сотрудников. Пока выделили деньги, пока проект, пока построили… Но году к 1950-му построили. А рядом с «дачуркой» соорудили флагшток, на котором по советским праздником поднимали государственный флаг и включали патефон с исполнением Гимна тов. Александрова и других патриотических мелодий. Все бы хорошо, но в Ватиканском дворце слышно и видно. А тогдашний папа, Пий XII, урожденный Евгенио Пачелли, не любил большевиков до глубины души. Не говоря уже о том, что вот Москва поддерживает советами и деньгами Итальянскую компартию Тольятти, а Католическая церковь, наоборот, христианских демократов де Гаспери.

В общем, не хотелось это слышать и видеть. Начали делать заходы — не продаст ли совпосольство эту недвижимость? Такое бывало. К примеру, при Нашем Никите Сергеевиче в Иерусалиме продали государству кучу собственности Российского Палестинского общества. Знаменитые аксеновские «Апельсины из Марокко» были на самом деле апельсинами из Яффы, купленными как раз за эти деньги. Но в связи с солидарностью советских людей с освобождающимися народами Азии, Африки и Латинской Америки продавались в СССР в виде инкогнито, вроде Хлестакова.

Но в данном случае — облом. Не хотят большевики продавать островок с дачкой. Продолжают там по праздникам и воскресеньям отдыхать с исполнением коммунистических песен и подъемом красного флага. Тогда люди из Ватикана возобновили свои попытки, а посольство предложило им встречный вариант. Предлагалось отдать островок в обмен на ряд объектов недвижимости в собственности церкви. Но по рассмотрению списка оказалось, что совпосольство хочет получить ряд исключительно святых для Ватикана мест, чуть ли не Сикстинскую Капеллу. Так эти переговоры и тянулись безрезультатно к тому времени, как Похожаев побывал в Риме и узнал всю эту историю. Что было дальше он не знал, потому что в Италии больше не бывал.

Тут тоже неясно — не продукт ли это богатой фантазии нашего гостя. Но скажу честно, что когда поднимался на верх Собора Святого Петра, то высматривал — нет ли на Тибре поблизости островка. Но ничего особенного не высмотрел.

Байки из институтской курилки

— Ну, а эта старуха, что у вас делает?
— Она помнит Ленина!
Из старого анекдота

По случайному поводу потянулась цепочка всяких, в моем представлении забавных, эпизодов, связанных между собой только тем, что в качестве их персонажей оказываются химики. Тут может быть два подхода. Один из них как раз химический. Я имею в виду то, что мой близкий приятель, профессор Семен З. как-то побывал на некоем химически-образовательном симпозиуме в Кордобе, да не в простой, а в аргентинской, где среди прочих топиков было «Использование юмора при преподавании химии». За соросовский счет, отчего не съездить, но я-то не профессор и никому химию преподать не хочу, если б и умел. Со своей стороны, применяя подход, разработанный капитаном Врунгелем для несколько других обстоятельств, полагаю, что не все люди — химики, но все химики — люди. Если так, то чисто химические подробности, часто безумно интересные для специалистов, в интересах остального населения лучше опустить. А с другой стороны, раз химики люди, то и ничто человеческое им не чуждо, бывают и достаточно анекдотические ситуации. Недаром же моделью, с которой поэт изображал «Человека Рассеянного», был, как обычно считают, знаменитый химик Каблуков. Я на столь яркую художественную силу никак не претендую, но попробую записать кое-какие байки из тех, которыми делятся в институтской курилке, пока в лаборатории греется термостат.

Для начала начнем с тех, где фигурируют очень знаменитые химики. Я встреч с таковыми имел немного, но что-то все-таки было. Встречался я за свою жизнь с несколькими, точнее — с шестью, таки да, действительно КРУПНЫМИ. С одним просто был знаком, не раз разговаривал. Ну, о нем как-нибудь в другой раз. С двумя другими рукопожатствовал. Еще между двумя однажды сидел. У шестого сиживал на коленях. Плюс к этому встречался, разговаривал, работал, принимал внутрь разбавленный и другие напитки с большим количеством химиков известных, выдающихся, заслуженных и совсем простых, как и я сам.

1

Пожимал я руку Фреду Платэ и Владимиру Хенселу.

У Платэ так сложилось, что все знают его тестя — академика Зелинского, знаете, в академической такой черной шапочке и с бородкой клинышком. Многие, но из специально химического круга, еще слыхали про его сына — академика Николая Альфредовича Платэ, директора Института Нефтехимического синтеза РАН. А он сам почему-то в академики не попал, хотя быть завкафедрой химии нефти в тогдашнем МГУ — это, пожалуй, побольше, чем вся нынешняя РАЕН с ее околонаучным жульем и случайно затесавшимися честными людьми. Дело-то не в должности, но, коли б зеленые-эколоджисты были попорядочнее и пограмотнее — должны бы соорудить ему от всего человечества памятник.

Я бы внес, ей-богу. Дело в том, что он в молодые годы открыл химическую реакцию ароматизации парафиновых углеводородов на платиновом катализаторе. Октановое число у ароматики много выше, чем у парафинов, это и дало возможность, когда наладилось их производство, отказаться почти везде от использования «этиловой жидкости», повышающей это же число за счет влияния содержащегося в ней безумно ядовитого свинца.

Зачем вообще повышать октановое число? Ну, хотя бы, чтобы меньше сжигать бензина на производство того же количества движения у вашего автомобиля. Высокооктановый бензин дает возможность увеличения коэффициента полезного действия двигателя.

Меня с Альфредом Феликсовичем познакомил отец в коридоре гостиницы «Россия», где происходил в 1971-м Московский Шестой нефтяной конгресс. Всё острил, что процесс ароматизации «платформинг» надо бы называть «платЭформинг». Сам-то я к Платэ и подойти бы тогда не решился, а они старые приятели, с «довойны».

* * *

Но это, что Платэ научно открыл, еще пока, как наш брат говорит, «в колбе».

Промышленный процесс платформинга сделал, довел дело до железа перед самой WWII американец Владимир Хенсел. Но, как можно по фёрст нэйм понять, не полностью американец. Да и девичья фамилия у него немного другая — Гензель. Московский немец, смылся вместе с двумя миллионами эмигрантов из России, точнее, родители бежали от Буденного и сына увезли. Кризис, университет кончил, а во всех 48 штатах работы для него не находится.

На счастье нашего немчика оказался в Штатах русский профессор и академик Владимир Ипатьев. Северо-Западный университет в Чикаго и фирма «Юнион Ойл Продактс» в Дес Плейнсе за честь считают его работу. Но языка-то все-таки почти нет, как у всех у нас, у эмигрантов, поначалу. Взяли ему переводчика, мальчика из знакомой эмигрантской семьи. Переводил-переводил, оказался способным парнем, да и химическое образование. Работал при Ипатьеве, как Платэ при Зелинском — и вырос в крупного ученого, создателя не одного процесса. Не он один.

Знаменитейший американский химик Герман Пайнс как-то в Праге на семинаре доклад читал. Чехи и попросили его помедленнее, они так быстро по-английски не понимают. «А по-русски?» — И так затараторил, что и тут чехов загнал вместе со словаками. Так-то его фамилия Пинес, как легко догадаться. Вот, значит, каталитический риформинг углеводородов, при использовании платины, как катализатора, зовут его платформингом. Научное открытие из МГУ — а процесс появился в СССР тогда, когда люди Берии скрали в Штатах техническую документацию, а наши ученые-проектировщики аккуратно перевели из дюймов в миллиметры. Ну, это и часто так бывало.

А я его видел, когда он с научным визитом был в Москве в 1975-м и заходил в ИОХ имени Зелинского, в том числе к нам в группу меченых атомов. Удостоен от него благодарности. Дело в том, что он ходил с какой-то складной палкой, она и не выдержала московских тротуаров — перестала раскладываться. Он академику Хабибу Миначеву пожаловался, а я тут же рядом стоял, на него глазел — вызвался починить. Починил — чего там. Отдал, он спасибо сказал. Руку пожал. А я же инженер, понимаю, в отличие от большинства наших чистых ученых — что за величина! Дело не в том, что вице-президент и профессор, а работы-то эдисоновского масштаба. Стою, смотрю на него, как лейтенант после училища на маршала.

Он обратил внимание, что я на него вылупился — еще раз поблагодарил. Потом еще. Потом наша лаборантка, двухметровая красавица Надя на меня шипит: «Отвернись немедленно! Если будешь продолжать пялиться, кончится тем, что он тебе четвертак на чай выдаст». Пришлось отвернуться.

* * *

Честно говоря, про АН и вообще совнауку и какие-то ее заведения что-то писать стало почти невозможно после публикации совершенно потрясающих воспоминаний д.ф-м.н. В. Фридкина «Записки прикрепленного». Ну, однако, он крупный ученый, вот его за это и к академической столовой на Ленинском проспекте прикрепили, а я… …что я?

Мне как-то приходилось добывать корм, как всем нормальным москвичам. В промежутке работать. О провинции не упоминаю, они за годы с 1913-го научились обходиться без, как та цыганова лошадь. Что им и нынче, в следующем уже веке, сильно помогает.

Но, в отличие, от многих других обществ в истории, территориальное разделение между дважды равными и просто равными в ту пору не выдерживалось очень уж строго. Скажем, халабудная дачка моего приятеля Игорька Головина в Раздорах довольно близко соседствовала с большой поленницей упакованных в полиэтилен по два финских кирпичей, из которых там строилась дача для прелестницы и баловницы Г. Брежневой. Наверное, именно из-за такого почти неогороженного соседства Галина дачурка воспринималась слишком нервно, пожалуй, даже нервнее, чем сегодня туренские и провансальские замки новых начальников.

2

Или тоже был случай. Гуляем в воскресенье мы с пятилетним сыном по Тверскому бульвару и видим, что в полуквартале идет хороший знакомый, доктор наук из института по нефтепереработке Дмитрий Иванович Орочко. Фигура известная, это его на знаменитом Всесоюзном совещании по катализу новосибирский академик Боресков назвал «Лысенкой от химической кинетики».

Идет с некоторым трудом. Ну, это известное дело. После того, как в 49-м взорвалась с жертвами опытная установка по его теме, он, хоть там и не был, от стресса получил инсульт, и с тех пор пол-организма у него работало не очень. Нынешние люди в таких случаях объясняют с милой улыбкой: «Она утонула». Но он-то совсем не из нынешних, до них и не дожил.

А так милый человек, хоть и со странностями. Внешне очень похож на Суслова М. А., вплоть до каракулевого пирожка и суконных бот «Прощай, Молодость». Чё, думаю, его сюда с Электрозаводской занесло? Может, в театр? Пошел я к нему — засвидетельствовать почтение.

Но не получается. Какие-то по пути молодые люди, очень вежливые. Не бьют нас с дитём, не толкают — а как-то так, что мы не приближаемся. Никак не можем. С пятого уж захода до меня дошло, что тут не Д. И. Орочко, внешне похожий на Суслова, а, пожалуй, что М. А. Суслов, внешне, действительно, довольно похожий на д.т.н. Орочко. Прогуливается.

Ну, как дошло, прекратили мы с Саней попытки пообщаться и пошли туда, где когда-то был памятник Пушкину. Это у нас регулярный маршрут был — от Богословского переулка до бывшего Пушкина, от Пушкина до Тимирязева, борца и мыслителя, а оттуда опять к середине бульвара, к Богословскому переулку, где ныче Есенин установлен. И домой.

3

А однажды засиделись мы у Вовы Ш., он перед тем лося в Тверском охотхозяйстве завалил. Нина напекла, наварила, наше дело — растворитель. У кого на брусничном листе настояно, у кого на перце с чесноком. У меня можжевеловая и разводил березовым соком для душевности.

Это как спорт. Мы у себя в подвале ИОХа как-то вечерком провели международную конференцию по этому делу с участием польского и пары венгерских аспирантов. Девиз был соответствующий — «Каждый настаивает на своем».

Ну, вот. От Вовы тоже не враз разошлись. Еле к закрытию метро уложились, а уж от Арбатской до Тверского пришлось пешком.

Утром сына в детский сад, бегом к Никитским на шестой, пересадка на сто одиннадцатый экспресс, остановка «ВЦСПС», в подвал, включил хроматограф, чтобы до режима грелся… и не торопясь, поднимаюсь на второй этаж к библиотеке. Там такие кресла… больше таких уж и не было в жизни. Кожаные, по-моему, еще с 30-х годов, с основания Института имени Зелинского. Вообще институт, как и другие того довоенного и послевоенного строительства, очень роскошный. В том мрачноватом имперском стиле, который объединяет и Дворцы Культуры богатых заводов, и множество секретных НИИ, и Проспект Мира в Москве, и большинство областных управлений КГБ, и обкомы, и даже целый город Минск.

Такие роскошные дубовые двери в коридорах, за которыми, очень удобно, встроенные шкафы с лабораторной посудой и прочим хозяйством! Такие потрясающие могучие бюро! Стояли они большей частью в коридорах, поскольку оставь их в комнате — так не проберешься к приборам.

И вот кресла — натуральная кожа, размеры под Гаргантюа.

Забрался я и заснул, дав указание организму разбудить себя через часок, когда прибор выйдет на режим.

По пробуждению все оказалось живой цитатой из «Золотого Ключика». Помните?

“Закрыл глаза и вдруг увидел жареную курицу на тарелке.

Открыл глаза, — курица на тарелке исчезла.

Закрыл глаза, — увидел тарелку с манной кашей пополам с малиновым вареньем”, и так далее…

Вот и я — открыл глаза, посмотрел налево и увидел в кресле слева Николая Николаевича Семенова, смотревшего на меня примерно с таким же удовольствием, с каким и я смотрел после вчерашнего на него и вообще на всю окружающую действительность. То есть — с никаким. С сильно отрицательным.

Не узнать Семенова, с его характерным лицом, было невозможно так же, как и представить себе, что это действительно он.

Скользнула мысль, что жена, может быть, была и не совсем неправа вчера, точнее, сегодня в час ночи, когда определила меня как алкоголика. Вот уже начинается.

Я закрыл глаза — нобелевский лауреат исчез.

Тогда я снова осторожно их открыл и, чтобы не вызвать глюк снова, посмотрел для начала направо.

Кнунянц, Иван Людвигович.jpgВ кресле справа сидел в генерал-майорской форме с золотыми погонами академик Кнунянц Иван Людвигович, тоже лицо из незабываемых, химик-элементоорганик славы, ну, может, чуточку меньшей, чем всехсветная семеновская. Этот смотрел на меня без того отвращения, но с полным непониманием — кто я такой и почему сижу между ними?

Я и сам не понимал. Даже и надежды на понимание не ощущалось. В общем, я снова закрыл глаза. Этот глюк тоже исчез.

Я мужественно открыл глаза в третий раз, понимая, что сейчас я увижу Ломоносова М.В. с кудряшками, обрамляющими лицо, как на известном портрете в вестибюле МГУ. А потом меня увезут.

Вместо этого я увидел бегущего на меня с протянутой зажигалкой моего хорошего знакомого Роберта Аветисовича К.. Роберт работал секретарем Химического отделения АН, не академиком-секретарем, а тем парнем, который готовит документы. Параллельно руководил на общественных началах группкой из двух мэнээсов в ИОХе, где и делал свою докторскую.

Я страшно обрадовался, увидев человека из реального мира, да еще по дружбе дающего мне огоньку, предупреждая мое желание, и начал искать в кармане пачку болгарского «Солнца».

Но Роберт, как оказалось при приближении, мчался дать прикурить не мне, а как раз своему прямому начальнику, Вице-Президенту АН СССР, члену множества иностранных академий, Нобелевскому лауреату, дважды Герою Соцтруда и создателю целой науки «химической физики» Н. Н. Семенову.

А мне он тихо прошипел, чтобы не выдавать нашего знакомства, как полагаю: «Убирайся срочно!»

Я и то, встал под внимательными взглядами двух классиков и нетвердыми шагами спустился в курилку — выяснять, на каком свете нахожусь.

Оказалось вот что. У нас в ИОХе был конференц-зал с самой лучшей на всю Академию акустикой. Поэтому именно там проводились все общие собрания АН СССР, выборы новых членов и т. п.

Вот это в тот день и происходило. Меня сводили посмотреть через боковую дверь на зал, где стояла довольно длинная очередь из одних академиков к избирательной урне. Потом эта очередь, говорят, еще и утроилась, когда перешли к выборам членкоров и к действительным членам сзади пристроились еще и корреспонденты. Но я этого уже не видел. Ушел к себе в подвал мерить содержание трития в продуктах реакции. Все-таки, не театр, а научное учреждение, за меня мою работу никакая Мари Кюри-Склодовская делать не будет.

4

Собственных сколько-нибудь осмысленных воспоминаний об Андрее Владимировиче Фросте у меня нет. По уважительным причинам. Он умер в 1952-м, когда мне еле-еле исполнилось семь лет. Бывал он у нас не часто, когда приезжал в Уфу в командировку, но, по словам родителей, когда бывал -то мы с ним дружили, и я у него сиживал на коленках.

Имя это у нас в семье повторялось часто, они с папой были большими друзьями, и я сейчас попробую изложить истории, слышанные от моего отца, плюс стекшееся от самых разных встреченных мной людей. Но сначала, прежде чем травить байки, я чуть-чуть скажу о том, кто это такой. Все-таки не нобелевский лауреат, общественность за пределами профессии о нем может и не слыхать. Хотя, насчет нобелевки… он умер, когда ему было сорок шесть и все говорят, что он рос с каждым годом. Он, правда, и начал неплохо.

Когда я после армии попал во ВНИИ Нефтепереработки, так у нас в лаборатории работал Н. Х. Монаков. Человек, как бы сказать, «непростой судьбы». Папа у него был архангелогородский миллионер-лесопромышленник, так что Николай Христофорович всю жизнь жил — и параллельно ожидал, что жизнь ему в любую минуту прекратят. По-моему, он сохранял это ожидание еще и в начале 70-х, когда мы познакомились и когда Соввласть, вдоволь потоптавшись на этом поле, уже оставила его и перешла копытить соседнее — по нацпризнаку. Мы, молодые специалисты, это как-то чувствовали, но понимать не понимали, конечно, за отсутствием соответствующего опыта, да и интереса. Молодость жестока — у нас в приватных беседах он числился «Никхриком» и «Соколиным Глазом», так же как хромой Григорий Зиновьевич Шнайдер — «Быстроногим Оленем».

Так вот, есть байка про то, как в ленинградском Государственном Институте Высоких Давлений распределяли недавно восстановленные в Стране Советов кандидатские и докторские степени. Владимир Владимирович Ипатьев, исполнявший директорские обязанности после отъезда, как позже выяснилось, навсегда, в другие страны его отца, академика Владимира Николаевича, объявил, что будет издаваться институтский сборник, и чтоб каждый дал в него по статье. Собрался Ученый Совет. В. В. говорит:

— Правительство ввело ученые степени докторов и кандидатов. Потом будут, как раньше, докторантура, диссертации и защиты, а пока какое-то количество званий мы можем присвоить сами. Прямо сейчас. Статьи все читали. Вот кто у нас Андрей Фрост?

Пожужжали, решили, что, конечно, доктор химнаук.

— Монаков?

Еще пожужжали, назначили кандидатом. Да так точно все определили, что Никхрик и умер кандидатом наук.

В этом собрании баек как бы и нет места для того Дела, которым Фрост, собственно, и славен. Если интересно — можно посмотреть здесь: (Труды по кинетике и катализу, М., 1956 и Избранные научные труды. М.: Изд-во Московского университета, 1960). Скажу только, что А. В. работал в таких областях физической химии и получал такие результаты, которые прямо «с пылу, с жару» были нужны производству и прикладной науке, химикам и нефтяникам. Никак не в ущерб глубине и научному изяществу. Стиль ипатьевской школы. Что же до его статей, то мой отец в свое время подарил мне два эти избранные тома работ своего друга, академический и МГУшный, с наказом учиться по ним языку научных текстов.

Если же вернуться к «байкам о Фросте», бытовавшим в курилках химических НИИ, то почти все они связаны как-то с некоторым его пристрастием к тем водно-этаноловым смесям, с исследования плотности которых и начиналась его научная карьера. Давно известно, что ежели российский немец или еврей возьмутся за это дело всерьез, то как бы им не опередить гордого внука славян. Ну, и все эти байки имеют моралью старую пословицу «пьян да умен — два угодья в нем». Действительно, что особо интересного в алкогольной интоксикации? Но если возьмется за дело действительно незаурядный человек… вспомните анекдот про Уинстона Черчилля, которому некая великосветская дама с омерзением говорит: «Вы пьяны!». На что будущий Премьер-Министр обиженно отвечает: «А Вы уродливы. Но я завтра протрезвею».

Прежде, чем начинать эти байки, хотел бы указать, что некий сетевой прохвост в своей поганой газетке пытается зачислить великого физхимика в свои, в антисемиты, и даже в «умученные от жидов», приписывая ему некий донос на коллег. Невозможно! Прохвоста подвела его собственная бездарность. Корявый язык этой ксивы не имеет ничего общего с прекрасным четким стилем фростовских статей. Не говоря уже о том, что круг его друзей, включая и моего отца, был абсолютно интернациональным в лучших из традиций того противоречивого времени. И главное, Андрей Владимирович, каким он предстает из воспоминаний моего отца А. С. Эйгенсона и других людей, работавших с ним, абсолютно никому никогда не завидовал. Не нуждался в этом. А антисемит не может не быть завистником — в этом же и весь смысл этой «болезни», как и других подобных.

* * *

Что ж, начнем анонсированные “байки о Фросте”.

Познакомились они с моим отцом в тридцать шестом, когда А. В. приехал из Ленинграда в Баку на конференцию. Ему тридцать и он только что стал без защиты доктором — отцу двадцать четыре, он год как окончил Азизбековский, был самым молодым завлабом в АзНИИ НП, на Всесоюзном Конкурсе молодых специалистов занял второе место, сразу за одним парнем из московского РНИИ по фамилии Королев. Стал, конечно, звездой республиканского масштаба. Но на приезжего все-таки смотрит снизу вверх, хорошо зная по журналам его уровень.

Подружились, однако. Гость оказался совсем не надутым зазнайкой. Оказалась общая тема, где у бакинца оригинальный экспериментальный материал, а у ленинградца проверенный для подобных задач матаппарат. Договорились за воскресенье написать статью. Считали, писали, закончили поздно, выпили за ужином бутылки полторы модной «Столичной», запивши пивком, потрепались и гость к себе в гостиницу не пошел, остался ночевать на диване. Ночью, часа в два, он будит хозяина:

— Александр Сергеевич, хорошо бы еще выпить…

— Да мы ж с Вами, Андрей Владимирович, вроде всё кончили, что было в доме.

Еще через час будит снова:

— А. С., я нашел! У Вас тут на шкафу большой флакон «Шипра» лежал. Вам не жалко?

Ну, что тут ответишь?

— Да не жалко, конечно. Но мне и не хочется совсем. И вообще, завтра-то на работу.

— А знаете, мне говорили опытные люди, что если водой разбавить — будет белый, как молоко. Естественно, там же эфирные масла, они выйдут в другую фазу. Давайте попробуем?

— Да нет, мне как-то не хочется.

— Ну, я один.

Наутро он, к удивлению, свеж, бодр и, как называется, «ни в одном глазу» до самого обеденного перерыва, когда выпивает под бефстроганов бутылку полюбившейся ему «Столичной» новинки, спит, слегка всхрапывая, на послеобеденном заседании, но вдруг на повороте темы просыпается и держит длинную речь абсолютно по делу.

Проходит полгода. Теперь уже отец приезжает в Ленинград в командировку. Побывал на заводе, в ЛГУ — и пошел пообедать в рекомендованный ему знающими людьми Дом Ученых на Дворцовой набережной. Заходит в ресторан и с радостью видит своего единственного хорошего знакомого в этом красивом, но чужом городе — А. В. Фроста. Тот тоже страшно обрадовался и на весь зал возвестил:

— Товарищи! Разрешите вам представить: молодой бакинский ученый Александр Сергеевич Э.. Да я же о нем рассказывал… это мы с ним прошлым летом одеколон пили!

Хотя пил, собственно, он один. Александр Сергеевич много, что присутствовал.

Представленный таким своеобразным образом ленинградской научной общественности приезжий позорно бежал и некоторое время дулся на своего приятеля. Однако, дружба них восстановилась и они с удовольствием встречались, сотрудничали и даже еще раз написали вместе некую докладную записку для наркомата. Дело было уже во время войны, работали они в номере гостиницы «Москва», навеки запечатленной на этикетках той самой «Столичной». Мой папа рассказывал, что наибольшее впечатление на него произвела абсолютно пустынная улица Горького, по которой прыгают друг через друга, играя в чехарду, несколько пилотов-французов, видимо, из формировавшейся тогда эскадрильи «Нормандия».

Разумеется, даже в суровых военных условиях Андрей Владимирович добыл и они в номере выпили после ужина основной тогда зеленой настойки «Тархун». Фроста потянуло на красноречие и он начал декламировать:

— Имейте в виду, А. С., что здесь, в этой гостинице, и у стен есть уши!

Объяснить ему, что как раз справедливость его заключения ведет к тому, что лучше его не обнародовать, никак не удавалось. Пришлось срочно вывести его на прогулку, где они и увидели веселящихся воинов Сражающейся Франции.

Однако ж, ограничения военного времени вывели фростовские мысли, в свободное от основных дел время, на создание полушуточной-полусерьезной теории пригодности различных насыщенных спиртов к употреблению внутрь. Идея тут была в том, что в качестве критерия берется отношение опьяняющего, наркотического воздействия на организм к общеотравляющему. При этом значения критерия пригодности оказываются значительно выше для спиртов с четным числом атомов углерода — этилового и бутилового, чем для нечетных пропилового и, особенно, метилового. Шутка, конечно, не для произнесения вслух, особенно в стране, где официально было запрещено называть метанол метиловым спиртом, чтобы кто-нибудь не подумал, что это — все-таки спирт и не выпил. Что, правда, все равно не помогает, судя по статистике отравления этим веществом.

После войны он в Ленинград, в ГИВД не вернулся, остался в Москве, где был завкафедрой физической химии в МГУ, тогда еще на Моховой, плюс заведующим лаборатории кинетики и катализа в академическом Институте нефти. Тут — место действия еще одной из «фростовских легенд». Будто бы директор (в некоторых вариантах это знаменитый старый химик С. С. Наметкин, в некоторых — работавший после его смерти одно время директором Сергиенко) вызывает завлаба и говорит ему:

— Андрей Владимирович, Вы знаете, как мы все Вами гордимся, Ваши работы — золотой фонд советской науки. Но я Вас очень прошу больше на работу выпивши не приходить. Подает плохой пример коллективу.

— Хорошо.

День нет Фроста, два нет Фроста. Телефон не отвечает. В начале следующей недели к нему на дом подъезжает один из замдиректоров:

— А. В., Вы не больны?

— Да нет.

— Вы бы нужны в институте. Ученый совет, да и в лаборатории есть дела…

— Но мне же директор запретил на работу пьяным приходить!

Поторговались в вежливой форме, договорились, что — не больше стакана.

* * *

Расскажу, на прощание с Фростом, еще одну байку, слышанную мной от Юры Д. в курилке при автоклавной ИОХа. Автоклавы находятся там, как и положено, в закрытых комнатах за могучей стеной на случай — рванет. Циферблаты приборов-самописцев выведены наружу, в общий зал. А перед входом в этот зал пара скамеек и чан с песком для окурков. Сколько чего там не наслышишься, пока идет твой опыт.

Аспирант-киприот Георг вещает, как пифия с треножника, о «ленивых турках», которые захватили лучшие апельсиновые сады на его острове. Он всё исподволь намекает на православное братство с русскими и спасительную помощь могучей Советской Армии. Пока под Девятое мая принявший законные триста грамм пожилой слесарь Василий Петрович не пустился с расслабону в воспоминания, как они освобождали от фашистских оккупантов Восточную Пруссию и что там делали с не успевшими убежать немками, из каких мест у них доставали спрятанные украшения. Тут Георга как вырубило, и больше он политики ни разу не касался. Видно, представил себе…

Стажер из Узбекистана рассказывает, что у него на следующей неделе в целевую аспирантуру экзамен по Истории КПСС и пытается выяснить у местных, как более знакомых с предметом: «Слушай! Эти декабристы — они же были помещики-капиталисты. Зачем они против царя воевали?»

Юра-то постарше других, кроме Василия Петровича, конечно. Из МГУ он вышел почти двадцать лет назад. Уже и кандидатскую ему, как говорят в Академии, «разрешили защитить» год назад, ждет утверждения ВАКом. Очень заметная фигура. Маленький, широкоплечий и вообще, как говорят англосаксы, «portly short» -толстенький. Как его называет наш киповец Андрюша — «человек с двойными мускулами» в честь незабвенного мосье Тартарена. И тоже страстный путешественник. Вплоть до Восточного Памира. Еще более страстный и квалифицированный ценитель черного и зеленого чая, хотя, конечно, не избегает и других напитков. Плюс не менее увлеченный слушатель «вражьих голосов» и ругатель властей. Всё, как и положено «шестидесятнику». Умер он, говорили мне общие знакомые. Жалко, хороший был мужик…

Вот однажды в трепе на этих скамейках всплыло имя А. В. Фроста, кажется, что это я вспомнил знаменитую формулу трамвайного флирта, авторство которой приписывают именно ему:

“Девушка, Вы ведь не сейчас выходите? Если так — можно я к Вам пока немножко попристаю?”

Юрочка же задумчиво сказал:

— А знаете, я ведь с ним однажды пиво пил. При очень странных обстоятельствах…

Окончание «Баек из институтский курилки»
Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Сергей Эйгенсон: Байки давних лет

  1. “… В 1916-м году из германского лагеря для военнопленных сбежали трое хохлов, один из которых был уже выучен на фельдшера… фельдшер сумел вылечить индейского вождя и тот его очень полюбил и при всех людях усыновил… После смерти старого вождя во главе племени остался именно он. И начал свою реформаторскую работу, пожалуй, превосходящую по крутизне кацапские реформы Петра Великого…
    ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
    Для начала хохол окрестил индейцев в православие, затем начал свою реформаторскую работу, превосходящую по крутизне кацапские реформы Петра…Не определился автор, круто замешал хохляцко-кацапский коктейль…”Вот и всё.”
    “История вторая. Остров на Тибре
    Будто бы, в начале 20-годов умер в Италии богатый армянин. Деньги на банковских счетах, акции, недвижимость…” Ясное дело, армянин…”А островок завещан Российской Академии наук. Ну — может быть у человека фантазия?” — Может быть, и у хохла, и у армянина, и очень похожие фантазии. “… Знаменитые аксеновские «Апельсины из Марокко» были на самом деле апельсинами из Яффы… Но в связи с солидарностью советских людей с освобождающимися народами Азии, Африки и Латинской Америки продавались в СССР в виде инкогнито, вроде Хлестакова.”- — Продам-ка свои комменты в виде инкогнито…однако, первым делом стану “дифференцировать” потенциальных покупателей по крутизне, а когда нагрянут налоговые инспекторА и соберутся шоферА, они все вместе, как юные пионЭры, почапают в музЭи РАНа.
    И что интересно, в 3-ем рассказе (недочитанном) “на счастье нашего немчика оказался в Штатах русский профессор и академик В. Ипатьев…” ,
    однако.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *