Жанна Свет: Сценарий

 184 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Жанна Свет

Сценарий

— Ну и дурак! — сказала она неистово кипящему супу. — Чего молча кипишь? Выкипеть захотел?

Суп показался ей очень вкусным, она даже не ожидала, что сумеет сварить такой вкусный суп. Представила, как муж съест первую ложку и тоже удивится и спросит, как это ей удалось сварить такой вкусный суп, а она засмеётся, потому что каждый день он удивлялся — то вкусным котлетам, то замечательной яичнице — и ей это его удивление страшно нравилось.

Тут она подумала, что зря обидела суп — он же не виноват, что разговаривать не умеет, хозяйке полагается следить за тем, что она варит. Поэтому обернулась к кастрюле, стоящей на плите и сказала:

— Слушай, суп, не обижайся, да? Я не хотела тебя обидеть, просто испугалась, что ты выкипишь. И в книге написано, что супу нельзя бурно кипеть, что он от этого невкусный становится. А я хочу мужа вкусным супом кормить. Не сердишься?

Ей показалось, что кастрюля, имевшая до того угрюмый вид, слегка повеселела. Она погладила кастрюлю по эмалированному боку, обожглась, вскрикнула, схватилась за мочку уха и засмеялась:

— Хитрая, да?! Поквиталась!

Кастрюля выглядела довольной, стало быть, они помирились и можно теперь продолжать есть, хлебать этот замечательный суп, не умеющий быть злопамятным.

Вскоре вернулся с работы муж, она бросилась ему на шею, подогнула ноги и повисла, радостно хохоча и тараторя: сообщала ему все свои новости — и про суп, разумеется тоже.

Муж подхватил её на руки и отнёс в комнату. Посадил на диван, влепил сочный поцелуй и отправился мыть руки.

Но она не могла оставаться одна в комнате и не видеть его! Она целый день его не видела, устала даже, так что пришлось уцепиться за его руки и присесть на корточки, а он потащил её по паркету, как санки по снегу.

Некоторое время она посидела в ванной на стиральной машине, любуясь, как муж умывается и болтая ногами, потом вскочила и пошла в кухню — греть суп, нарезать хлеб, доставать тарелку и ложку.

Муж ел суп, то и дело изумлялся, какой он вкусный, показывал ей большой палец, а она хихикала и гордо вскидывала голову и повторяла: «Шеф-повар! Шеф-повар!»

Вдруг она вспомнила, что не сказала мужу самого главного, вскочила со стула, на котором сидела, поджав под себя одну ногу и завопила:

— Ой, забыла совсем! Глупая я! Не сказала тебе самое главное! Я сценарий написала!

Муж на мгновение запнулся, ложка, которую он нёс ко рту, застыла в воздухе, но на такой короткий миг, что и более наблюдательный зритель не смог бы засечь этой заминки, а уж тем более — она, взбудораженно снующая по кухне.

— Сценарий? — медленно спросил муж.

— Ага! Для кино! Хорошее кино может получиться. Ты мне ошибки исправь, хорошо? Только я не дописала немножко, завтра допишу. Ты почитай, сколько есть, хорошо?

— Конечно, обязательно, — ответил муж, — вот доем и почитаю.

Но сразу взяться за чтение ему не удалось: сначала они смотрели фильм по телевизору, потом прошлись перед сном, пили чай, просто сидели, обнявшись, на диване.

Она не видела, что муж то и дело посматривает на школьную тетрадку с таблицей умножения на обложке — в этой тетради она записала свой сценарий — и что-то странное мелькало в его взгляде, мелькнёт — и исчезнет.

Потом она начала зевать, муж потребовал, чтобы она шла спать, а когда за ней закрылась дверь спальни, он ушёл на кухню, притворив за собой обе двери — в залу и кухонную.

В кухне он налил себе большую кружку чаю и со вздохом открыл тетрадь.

1

«Городок был такой маленький, что больше походил на село.

Расположился он в долине у подножия горы, и с боковых сторон его окружали горы, выгнувшиеся серпом. Их оконечности спускались в море, и Марк подумал, что в старые времена такое расположение городка очень понравилось бы пиратам: со стороны суши долина была надёжно защищена горами, а со стороны моря открывался такой обзор, что незаметно не подкрадёшься.

Сплошные виноградники сбегали по горным склонам, между ними от автобусной остановки спускалась вниз узкая каменистая дорога, и, постояв немного и полюбовавшись морем, как бы повисшим между небом и скалами, Марк пошёл по ней, обливаясь потом и мечтая о стакане холодной воды.

Мечта его исполнилась довольно быстро: обочь дороги он увидел родник, заботливо оболоженный камнями, а на камнях — стеклянную банку для общего пользования.

Выцедив почти полную банку ледяной воды, Марк умылся, смочил носовой платок и сделал из него шапочку. Теперь спускаться стало легче, но всё равно к концу пути Марк уже еле волочил ноги: сказалась бессонная ночь в общем вагоне, непривычная жара, да и голод донимал.

В отделе кадров винзавода его приняли сочувственно, быстро оформили практикантом к технологам и выдали пропуск на завод.

Гостиницы в городке не было, поэтому начальник отдела кадров посоветовал Марку снять комнату у тёти Анико, объяснил, как найти её дом, и пообещал, что завод оплату квартиры возьмёт на себя. С тем Марка и отпустили. Приехал он в пятницу, так что до начала преддипломной практики у него было два дня, чтобы отдохнуть от дороги и освоиться на новом месте.

Тётя Анико ошеломила Марка: была она крупная, грузная, с небольшими усиками и громким голосом. Жила одна в вылизанном до блеска доме, стоявшем в таком же вылизанном дворе, видимо, скучала, поэтому постояльцу обрадовалась, отвела ему отличную прохладную комнату, а через полчаса он, уже принявший душ и переодевшийся в шорты и майку, сидел за столом и ел жареные баклажаны с чесноком, молодую картошку с топлёным маслом и укропом и салат из помидоров. Тётя Анико то и дело подкладывала ему куски какого-то вкуснейшего хлеба, похожего на лепёшку, и говорила: «Кушай, кушай, такой худой развэ можно бить, у человек должен бить тело, а ти гдэ свой потэрял?!»

В результате Марк так объелся, что еле допил ледяной компот из множества разных фруктов, еле дополз до кровати в своей комнате и рухнул на неё, даже не в силах снять шорты, и не слыхал, как тётя Анико закрыла ставни в его комнате и шикнула на петуха, вздумавшего завести оживлённый разговор с курами как раз под закрытым окном.

Петух возмущённо поклокотал на хозяйку, но та ему сообщила, что ничуть его не боится и что у него есть все шансы превратиться в суп, чахохбили или сациви — на выбор — если он её не послушается.

Петуху выбор не понравился, и он, сердито чертыхаясь сквозь клюв, увёл своих дам подальше от неприятностей…

Проснувшись, Марк в первый момент испугался: он никак не мог осознать, где его руки-ноги, где голова, и где он находится вообще.

Вокруг стояла кромешная тьма, откуда-то тянуло прохладой и сладким запахом каких-то цветов, такой тишины он в жизни никогда не слыхал — тут он вспомнил прошедшие сутки и успкоился.

Хотелось есть и пить, но понять, сколько времени не представлялось возможным, поэтому Марк, крадучись и стараясь не скрипнуть ни дверью, ни половицей и не разбудить хозяйку, вышел из комнаты.

Но оказалось, что тётя Анико не спит, а вяжет что-то из белой некрашеной шерсти под тихий бубнёж телевизора.

Увидев постояльца, она, кряхтя, поднялась с кушетки, покрытой плюшевым ковром, и повела его ужинать. Оказалось, что ещё не так поздно, всего девятый час, а темно потому, что « у нас всэгда рано тэмнээт, это на сэвэрэ белий ноч биваэт, а у нас всэ ноч тёмний».

За ужином она выведала у Марка всю его биографию, частично поведала свою, потом они дружно посидели перед телевизором, но оба клевали носами, так что было решено телевизор выключить и идти спать.

Десять минут бегом до пляжа, полчаса плавания, десять минут назад, десять минут — принять душ и одеться, десять-пятнадцать минут на завтрак, десять минут до завода.

Новая жизненная колея становилась всё привычней, а сам Марк — крепче и уверенней в себе.

Тётя Анико не могла нарадоваться на жильца: не пьёт, не курит, помогает: воду таскает, поливает огород, даже полы вдруг вымыл, тоже придумал — «развэ это мужской дэло — пол мит?!». Но в глубине души ей понравилось, что «малчик» не чурается никакой работы, не важничает, что городской, что учёный.

А когда Марк на её укоры объяснил, что живёт с бабушкой и привык делать тяжёлую домашнюю работу, умилилась и напекла печенья с орехами…

Но была одна деталь, смущавшая его. Каждый день, возвращаясь бегом с пляжа, он встречал девочку-подростка с большим и кудлатым кавказским овчаром.

Овчар шёл справа от девочки, но, увидев бегущего им навстречу Марка, обходил её, чтобы оказаться между хозяйкой и чужим человеком.

Пробегая мимо них, Марк видел, что пёс настороженно косится на него и негромко утробно рычит.

Девочка, худенькая и невысокая, на фоне своей собаки казалась ещё меньше.

Одета она всегда была в один и тот же старый тесноватый и сильно выцветший сарафан из дешёвого ситца, на ногах — «лягушки», через дочерна загорелую тонкую шею тянулась лямка купальника, тоже выцветшая: купальник, видимо, эксплуатировался в хвост и гриву.

При третьей встрече Марк поздоровался с ней, вызвав более громкое ворчание собаки, но девочка только наклонила голову — то ли ответила, то ли отвела взгляд…

Почему-то девочка эта не шла у него из головы, и однажды за ужином Марк, сделав безразличное лицо, спросил у тёти Анико, кто она такая, почему в каникулы не отсыпается, а ни свет ни заря ходит на пляж.

Тётя Анико вздохнула и сказала с горечью:

— Тамара это, такой дэвочка хароший, такой бэдний, жалко его.

— А в чём дело?

— Мать её наша медсестра. Бросила их с отцом, с шофером одним спуталась, открыто с ним живёт, а муж её, отец Тамары, больной — рассеянный склероз у него, знаешь такую болезнь?

— Слыхал, это что-то серьёзное?

— Это лечить не умеют. Никто нигде в мире. А болезнь смертельная, он скоро умрёт, все это знают, и он сам тоже знает. Денег у них нет, девочка всё сама делает и за отцом ухаживает, поэтому на море рано ходит, времени у неё нет спать и гулять.

— А мать?

— А мать сдурела, волосы ей все повыдергать надо, разве это мать, это курва настоящая, а не мать. Совсем девочке не помогает.

— А девочка что же?

— У неё тоже своя гордость есть. Ничего у матери не просит. Один раз та к ней на улице подошла, поговорить хотела, так девочка на другую сторону перешла, даже не посмотрела на неё.

— Характер!

— Да, дарагой, да, очень хароший дэвочка.

В субботу Марк пошёл на пляж не в обычное время, а на сорок минут позже. Расчёты его оказались верны: Тамара уже пришла и сидела на песке, обняв за шею собаку.

Почуяв Марка, пёс вскочил, ощетинился и зарычал, но Тамара сказала ему негромко:

— Ну что ты, Абрек, это же практикант с завода, не обижай его.

Говорила она с сильным акцентом, но он шёл и её коротко остриженным вьющимся волосам, и загорелому лицу, и ярко светившимся на нём серым глазам.

— Откуда ты знаешь, кто я? — удивился Марк.

— Город маленький, все обо всех знают. Вы тоже, наверное, уже знаете про меня.

Марк смутился, а она улыбнулась:

— Вот видите…

Тамара стала ходить на море в то же время, что и Марк.

— Ты же не высыпаешься, — сказал он ей, но она только посмотрела на него и ничего не ответила.

— Давай, я буду приходить помогать, — предложил Марк.

— Нет, — отрезала она, и Марк больше не решился поднимать эту тему.

Он уже знал, что она собирается сначала поступить в медицинское училище, а уж потом в институт — и поступать будет легче, и учиться.

— Как же ты будешь жить? В училище стипендия маленькая, а ведь нужно и есть, и всякое другое.

— Я санитаркой в больницу пойду, санитарки всегда нужны. Я уже документы послала, мне вызов прислали.

— А как же… — заикнулся Марк, осёкся и густо покраснел.

— Ничего, — грустно ответила она, — уже недолго осталось, он уже глотать не может, когда дыхательная система откажет, всё кончится.

Марк задохнулся от её ответа, смотрел на неё круглыми глазами и чувствовал себя маленьким мальчиком рядом с пожившим и утомлённым пожилым человеком…

Однажды вечером в конце улицы, где стоял дом тёти Анико, раздались крики и плач.

Марк чинил утюг, тётя Анико довязывала очередную пару носков: ей втемяшилось в голову связать Марку не менее пяти пар; они бросили всё и выскочили из дома.

Прислушавшись, тётя Анико вдруг перекрестилась и сказала:

— Всё, отмучался бедный Варлам, — увидела непонимающее лицо Марка и объяснила, — отец Тамары умер, плакальщицы кричат.

У Марка всё внутри похолодело, он стремительно бросился к дому Тамары, но войти внутрь не решился, потоптался у забора и вернулся к молящейся перед иконой тёте Анико.

Утром следующего дня все, кто работал на винзаводе, идя на работу, наблюдали невероятную сцену: Тамару, стоящую с закрытыми глазами по одну сторону забора, и её плачущую мать — на коленях в уличной пыли.

Потом стало известно, что Тамара не пустила мать даже во двор, когда та пришла прощаться с умершим мужем. Все были смущены и не знали, как оценить поведение девочки. С одной стороны, конечно, мамаша — курва, бросила ребёнка ради мужика, но с другой, всё же мать…

Правда, Тамара смягчилась и разрешила матери прийти на похороны, но за гробом шла впереди матери и на кладбище стояла по другую сторону могилы.

Одета Тамара была всё в тот же сарафан, и Марк понял, что у неё нет другого платья.

Он был не в состоянии понять, как могла женщина, одетая в шёлковое чёрное платье и с чёрной, явно не дешёвой, кружевной косынкой на голове, допустить, чтобы её дочь ходила оборванкой. «А как она могла допустить, чтобы эта тощенькая маленькая девочка ухаживала за лежачим больным, да ещё и её отцом?! — перебил он свои мысли. Представил, что приходилось делать этому ребёнку, какие физиологические последствия могла иметь болезнь отца, и содрогнулся…

Похороны совершенно выбили его из колеи. Он вспомнил, как хоронили его родителей, как плакали вокруг все женщины, а ему было только любопытно: он был ещё мал тогда, не понимал, что именно произошло, только недели через две, проснувшись утром, побежал в их спальню, чтобы забраться к ним в постель, но увидел пустую комнату и вдруг осознал, что эта комната теперь будет пустой всегда.

Он громко заплакал, закричал, из кухни выскочила приехавшая на похороны дочери и зятя бабушка, схватила его и стала убаюкивать, но долго не мог успокоиться, потом болел больше года и пришёл в себя уже только в доме бабушки, куда она его забрала из исчезнувшей прежней жизни — навсегда…

Священник нараспев говорил что-то непонятное, махал кадилом, ароматный дым окутывал сумрачную толпу с девочкой в старом платье посредине. Сидящий у её ног громадный пёс фыркал и пытался отвернуться от дыма, но при этом зорко следил, чтобы никто не обидел его маленькую хозяйку. Люди вторили священнику, вразнобой произносили: «Аминь», — всхлипывали, огоньки свечей были почти не видны в солнечном свете, а потом раздался жуткий звук — то заколачивали крышку дешёвого гроба. Плакальщицы закричали, стали бить себя кулаками по груди и головам, дёргать за волосы. В чёрных одеждах, распатланные, раскачивающиеся над могилой, они выглядели персонажами древнегреческой трагедии и вогнали Марка в дрожь. Он и сам чуть не заплакал, быстро отошёл подальше и отвернулся, чтобы никто не увидел его слёз.

Потом все бросили по горсти земли в могилу, двое мужиков быстро закидали её, сформировали аккуратный холмик, на холмик положили пару венков, поставили горящую свечу в стеклянной банке, в головах вбили крест, несколько пожилых женщин стали обходить всех с тарелками кутьи — и Марку тоже насыпали в сложенные лодочкой ладони горсть сладкого риса с изюмом и зелёной мармеладкой сверху. Одна из них сказала, что Тамара просила его прийти на поминки, и он побрёл к её дому за неровным ручейком других приглашённых.

Марк услыхал шум во дворе и вышел посмотреть в чём дело. Какой-то мужик, невысокий, квадратный стоял на улице перед калиткой и что-то кричал, а двое других не пускали его. По их интонациям Марк понял, что они просят его угомониться и не скандалить, но мужик был невменяем и слышать ничего не хотел.

Судя по всему, был он изрядно пьян, багровое лицо вспотело, вытаращенные глаза налились кровью. Явно назревала драка, но тут из дома вышла Тамара, подошла к калитке и молча остановилась перед буяном.

Он мгновенно смолк, лицо его стало бледнеть, он сделал попытку взять Тамару за руку, она спокойно руку отвела и что-то коротко и тихо ему сказала.

Мужик постоял перед ней еще пару секунд, потом повернулся и, шатаясь, пошёл прочь. Из дома выскочила мать Тамары и рысью помчалась за ним. Марк понял, что это ради него она бросила Тамару, и удивился, как можно было без памяти влюбиться в этого уродливого хама.

Тамара повернулась к дому и увидела Марка. Она подошла к нему, какое-то время смотрела ему в глаза невидящим взглядом и вдруг, уткнувшись лицом в его грудь зарыдала, закричала, забилась. Марк обнял её, прижал к себе, пытаясь успокоить, а из дома уже бежали к ним люди, женщины оторвали от него девочку, повели её к дому, что-то приговаривая — поминки закончились, нужно было уходить.

3

— С Абреком что делать? — спросила Тамара.

— Как — что? Будет у бабушки жить, училище недалеко, будешь навещать его каждый день или когда сможешь.

— Неудобно, да.

— Удобно. Я уже бабушке написал — она согласна.

Марк считал чудом, что Тамара, оказывается, собиралась учиться и жить в том же городе, где жила его бабушка, где жил и он сам после гибели родителей и куда он приезжал на каникулы и праздники.

После защиты диплома он собирался вернуться к бабушке, а это означало, что они с Тамарой в ближайшие пять лет будут видеться столько, сколько она позволит. Это она так рассчитала: три года училище, два года — медсестрой, а уж потом институт…

 * * *

Больше в тетрадке ничего не было.

Муж посидел над ней, повертел в руках, положил на стол и опять поставил чайник на огонь.

Тут зазвонил телефон. Он чертыхнулся, снял трубку.

— Чего так поздно звонишь? — сердито сказал он, послушал ответ и хмуро произнёс, — всё так же.

Опять послушал.

— Это уже десятый за четыре года. Да, слово в слово. Я их уже наизусть знаю, могу не читать. Никаких изменений. Ну, иногда не там запятые стоят…

— Я не знаю, писала она их в первый год или нет. Это всё началось, когда бабушки не стало. Слушай, она совершенно нормальна. Прекрасная медсестра, осенью начинает в институте учиться, готовит вкусно, в доме идеальный порядок, меня любит…

— Да, — голос его прозвучал глухо, — да, люблю. А это не важно, понимаешь ты или нет. Важно, что мы сами о себе понимаем, всё остальное не имеет значения. Напрасно обиделся. Врач говорит, что постепенно всё сойдёт на нет. Переживание было слишком сильным, она его никак выдавить из сознания не может, вот и пишет. Признаки? Она начнёт путаться в деталях, потом какие-то фрагменты текста исчезнут вовсе, а там уже и до полного вытеснения дело дойдёт.

— Да, долго, но тут уж ничего не поделаешь. А что с ним сделается! Стережёт её, хвостом по всему дому за ней ходит, ждёт с работы, спит возле её кровати. Собака не человек, собака никогда не предаст и не бросит…

Они продолжали разговаривать, а Тамара спала и видела сон. Сон был статичен и выглядел, как картина, одна из тех, что малевал их сосед Сандро.

На картине ярким аквармарином было нарисовано море, белые завитушки обозначали волны. Серой, чёрной и коричневой краской неизвестный художник нарисовал скалы, образующие полукруглую бухту. Вдоль кромки моря тянулся ярко-жёлтый пляж с перевёрнутой вверх днищем лодкой, вдоль пляжа тянулась дорога, а по другую её сторону раскинулся городишко, больше похожий на село.

По дороге шла похоронная процессия, возглавляемая священником. Среди людей в чёрных одеждах можно было разглядеть плакальщиц с распущенными волосами. Во дворе стоящего на отшибе двухэтажного дома мужик с квадратным телом и красным лицом по-хозяйски обнимал за плечи женщину в чёрном шёлковом платье и кружевной косынке. Женщина плакала, а мужик улыбался, опираясь другой рукой на капот легковой машины.

Позади городка возвышалась гора, вся покрытая виноградниками, а на переднем плане в ярко-голубом небе — над городком и похоронной процессией, над мужчиной и женщиной возле двухэтажного дома, над морем и пляжем — летел кудлатый кавказский овчар. За одну переднюю лапу его держал Марк, за другую — Тамара.

Они летели, повернув лица к зрителям и смотрели серьёзно и спокойно.

Над морем летели две чайки, а над горами — один орёл.

Print Friendly, PDF & Email

9 комментариев к «Жанна Свет: Сценарий»

  1. Читаю впервые. Очень сильно. Сдержанно. Больно. У меня нет желания задавать вопросы, мне достаточно собственного восприятия.
    Не хочется анализировать, потому что впечатление очень цельное. Пронзительное.

  2. У, как жаль, я его уже читала… А думала, что-то новое, такое же хорошее. По-моему, один из лучших твоих рассказов, если не лучший.

  3. Самуил меня опередил. Так что прекрасно дважды.
    Володя из Бердянска, живущий в Хайфе

  4. Трудный рассказ,- я прочитал его вчера ночью и отложил мой комментарий в надежде, что на следующий день он как то утрясётся в сознании.
    Но тут д-р Инна Беленькая хорошо разобралась в этиопатогенезе этого очень психиатрического рассказа и заболевания, за что я ей благодарен. Уважаемой Инне нравится — это по её специальности, а я в разлохмаченных чувствах.
    Интересный и сложный рассказ, но на любителя. Может быть как сценарий фильма для энфан террибел фон Трира, которого в русскоязычной прессе упорно защывают Триером?

  5. Мне нравится, как пишет Ж.Свет. И этот рассказ читается с интересом. В целом все психологически оправдано. Неизжитая психическая травма требует какого-то выхода. У Тамары она сублимируется в подобие творческой деятельности. Именно подобие, так как не все выглядит таким безоблачным. Десять сценариев за четыре года, с точностью , до запятой повторяющие друг друга. Этот неожиданный поворот сюжета, такой писательский ход превращает рассказ в трагедию. И вот здесь-то и лежат подводные рифы, которые препятствуют восприятию рассказа, как жизненной правды.. Автор пытается их обойти, говорит словами мужа Тамары: » Слушай, она совершенно нормальна. Прекрасная медсестра, осенью начинает в институте учиться, готовит вкусно, в доме идеальный порядок, меня любит». Но на самом деле автор описывает глубокую патологию. По существу, писания Тамары — это психический «эмбол», с сужением сознания, застреванием на стереотипных действиях. А, главное, при полном отсутствии критики с ее стороны. «Ой, забыла совсем! Глупая я! Не сказала тебе самое главное! Я сценарий написала!» — этими словами она встречает каждый раз своего мужа. И не замечает, как «муж на мгновение запнулся, ложка, которую он нёс ко рту, застыла в воздухе…». И такое поведение мужа, на месте которого другой бы сказал, сколько можно одно и то же писать, характеризует отношение к этому, как к болезни. И как-то не верится, что у нее все нормально — на работе и дома, и что «со временем все сойдет на нет», как задумывалось, возможно, автором. Об этом говорит состояние героини, которое автор описала клинически, хотела она того или нет.

    1. Хотела. Описала именно тот диагноз, что поставили вы ( хотя я совсем не психиатр). Я хотела показать, что травмы детства дают шрамы навсегда.
      Муж прячет голову от проблемы, потому что любит жену и не хочет признавать её больной — ведь тогда рухнет вся его жизнь, а ведь он тоже травмированный ребёнок, и, если он признает нездоровой жену, ему придётся признаться и в собственном нездоровье, но это очень трудно.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *