Александр Левинтов: Август-19. Продолжение

 242 total views (from 2022/01/01),  4 views today

Всюду идёт яростная агитация за выборы в МГД, Мосгордуму. Содержания эта кампания не имеет никакого, это такой же пустой звук, как «План Путина» и прочие незатейливые поделки государственной пропагандистской машины, не затевающейся никакими мозговыми штурмами, поскольку штурмовать — с очевидностью — нечем.

Август 19-го

Заметки

Александр Левинтов

Продолжение. Начало

Непреодолимый город

Москва августа 2019 года вся заляпана монотонной рекламой:

В метро, на остановках городского транспорта, в магазинах, поликлиниках — всюду идёт яростная агитация за выборы в МГД, Мосгордуму.

Содержания эта кампания не имеет никакого, это такой же пустой звук, как «План Путина» и прочие незатейливые поделки государственной пропагандистской машины, не затевающейся никакими мозговыми штурмами, поскольку штурмовать — с очевидностью — нечем.

Я — инвалид. Нас, пенсионеров и инвалидов, в городе более 3 миллионов. Этот город для нашей жизни фактически недоступен.

Вот, например, вход в нашу районную поликлинику. Указатель для входа слепых с собакой-поводырём.

Надо либо быть очень умной собакой, разбирающейся в криптограммах, либо очень зрячим слепым.

Это — справа от входа. А слева — вход для колясочников.

Пандус ведёт к прочно и наглухо, навсегда запертой двери.

Над многими автострадами города построены пешеходные галереи. Над шоссе Энтузиастов их семь. Самые высокие — над Третьим Транспортным Кольцом — на уровне пятиэтажного дома. Такие же высоченные галереи служат пешеходными переходами между станциями метро и МЦК (Московское Центральное Кольцо). Длина этих галерей впечатляет — порой это полтора-два километра. Без траволаторов (да и чёрт с ними, чай, мы не иностранцы) и без лифтов, а если лифты и есть, то не работают, почти сразу после открытия.

Миссия преодоления магистралей и ж. д. путей для нас, а заодно и для мамаш с детскими колясками, невыполнима.

Зато автомобили теперь едут от МКАДа до Мосфильмовской без единого светофора. Всё для жителей Рублевки, Барвихи и других п. г. т. чиновников-миллиардеров.

Новые станции метро гораздо глубже тех, что построены были при Хрущёва и Брежневе. Там — стандартных 36 ступенек от платформы до поверхности земли. Теперь счёт доходит до ста и более ступеней. Лифты есть — но не в селитебных районах, а, например, на станции «Славянский бульвар», ориентированной на транспортное обеспечение торговых монстров. Здесь пенсионеры и инвалиды — экзотика, да и найти этот лифт практически невозможно.

Раньше в Москве была сеть магазинов «Ветеран»: здесь по социальным картам пенсионеров и инвалидов товары продавались по сниженным ценам, а сам ритейлер получал субсидию мэрии на эти скидки — этой сети давно уже нет. Осталось немного магазинов, где микроскидки есть, но в определенные дни и часы. В аптеках существуют 5%-ные скидки, но распространяются они на самый небольшой перечень лекарств и других товаров, к тому же слабо востребованных: из 12 моих лекарств ни одно не подпадает под эти льготы, стоимость же моего пакета несколько превышает мою пенсию. В ассортименте бесплатных аптек в поликлиниках этих лекарств не бывает по принципу: все они — импортные. Бросить работу — самоубийственно. И каждый контакт Путина с Западом грозит превратиться в очередной скандал и запрет импорта медикаментов.

На заре своего правления Московский Оленевод построил у каждой станции по нескольку капитальных туалетов-автоматов, несколько тысяч сооружений: сейчас они на 99% закрыты, снесены или переоборудованы в билетные кассы: к ним забыли подвести водопровод и канализацию. Сеть советских общественных туалетов сокращена почти до нуля, новых нет, и единственный выход из этой критической ситуации — Макдональдс, потому что все остальные заведения общепита в свои туалеты посторонних не пускают, либо эти туалеты просто не работают. Для пенсионеров и инвалидов любая поездка «в город» — это ещё и туалетная проблема.

Мужик! Зря рвешься — ни один из них не работает! Ни в этом ряду, ни в ряду на горизонте.

А вот это платное антисанитарное, но спасительное явление уже почти полностью исчезло в городе.

В метро и на новых, и на старых станциях появились платные туалеты, но я ещё ни разу не видел, чтобы ими кто-то пользовался: наверно, тоже забыли подвести воду.

И до Второй мировой, и после второй в Москве строилась и существовала сеть бомбоубежищ для населения. Теперь бункеры имеются только у владельцев загородных дворцов (коттеджами их называть язык не поворачивается), но там они — строго обязательны. А городские — почти все переоборудованы.

Сауна «Трюм» на Хавской — типичное бывшее бомбоубежище.

А так «Трюм» выглядит изнутри.

Здесь я отмечал с приятелями своё 70-летие, здесь отмечу и 75-летие. Но вот в случае войны сюда я не смогу нырнуть.

Москва недоступна не только инвалидам и пенсионерам. Она недоступна и так называемым простым людям, тем, кто, собственно, и составляет большинство населения, граждан и налогоплательщиков.

Так что все мы на эти выборы, скорей всего, не пойдём —

— кого угодно, но только не нас.

Системные и комплексные представления о городе

Однажды Эзопа спросили:

— Отчего культурные растения и болеют, и неурожайные, хотя за ними нужен уход, полив и много другой возни, а дикие растут сами по себе, не болеют и обильно плодоносят?

Эзоп ответил:

— Культурные растения — пасынки земли, не она их сеяла и рожала, а потому и не любит их, дикие же растения — любимые дети земли, она их холит, кормит и оберегает безо всякого вмешательства человека.

На этом примере, собственно, и представлено основное различие между комплексом и системой.

Комплекс — исторически, естественно сложившееся сочетание тех или разнородных элементов. Система — из проектной или конструкторской, искусственно-технической действительности.

Наиболее наглядным примером комплекса является природный ландшафт, складывающийся сам собой при взаимодействии почв, рельефа, гидросети, атмосферы и биосферы.

Любая технология — от автомобильной до университетской — стремится к системности.

Есть ещё одно существенное различие между системой и комплексом. Комплекс не обязательно часть чего-то (хотя и может быть такой частью) или таксон в иерархии. Система — всегда подсистема чего-то большего. Это хорошо иллюстрируется на примере города: город как естественный комплекс может входить в состав страны, может быть вольным, свободным, и может сам создавать государства (многие европейские государства порождены городами), но город как система входит в состав государства как системы.

Существенным различием между комплексом и системой является также то, что комплекс обычно — порождение синтеза (=креативных естественных сил), а система — дитя анализа. Так технология возникает за счет членения производственного процесса на процедуры и операции.

Комплексы устойчивы и живучи по своей природе. Однако далеко не все природные комплексы отличаются особой прочностью. Есть очень хрупкие и уязвимые. Это, прежде всего, те, где естественные процессы крайне медленны. Сюда можно отнести тундру, северную тайгу, кедрачи, старых людей. Например, колея от гусеничного трактора в тундре не зарастает десятилетиями.

Можно также сказать, что комплекс — из теологического мира, где уместны онтологические вопросы: что? где? когда? почему? Комплексу ничего не надо — он живёт, не имея субъекта своего порождения. Системы живут в телеологическом мире, где господствуют деятельностные вопросы: зачем? для чего? с какой целью?

По счастью, системам свойственен процесс оестествления. В гуманитарной сфере это проявляется в традициях, ритуалах, обычаях, привычках, утерявших своё назначение, но соблюдаемых нами.

Нередко мы пытаемся представить себе комплекс как систему, обискусствить его. Самый наглядный пример — агрокультура. Естественный пастбищный комплекс жвачных мы обискусствляем: пастухами, собаками, дойками, кормами, кормовыми добавками и прочими акссесуарами, стадам в национальном парке Серенггети излишними. Процессы оестествления систем и обискусствления комплексов приводят к формированию кентавр-объектов техно-природного и природно-технического содержания.

Комплексность выступает не как некая гармония и пропорциональность, понятия, скорее всё-таки эстетические, нежели экономические, а как мера хозяйственности и воспроизводственности, не требующая дополнительных искусственно-технических усилий, возникающих и существующих достаточно естественно, как естественны дегустационные залы и бары при винодельнях и пивоваренных заводах, демонстрации мод при ателье кутюрье, книготорговля при книгоиздательстве и торговля/прокат спортивного инвентаря на горнолыжных курортах, проституция при игорном бизнесе.

Вслед за У. Изардом можно сказать, что мера хозяйственности не всегда или даже почти никогда не имеет количественных оценок и смысла в них. Так в луговом ландшафте «поголовье» мятлика лугового нестрого коррелирует с «поголовьем» вьюнка или мышиного горошка, численностью дождевых червей и плотностью мотыльков — важно, чтобы они, как и все остальные компоненты комплекса, присутствовали, в отличие от системы, где численный состав строго регламентирован.

Весьма дорога мысль о. Сергия Булгакова («Философия хозяйства») о том, что хозяйство — средство достижения человеком бессмертия. Это достигается процессом просьюминга (Тоффлер), «протребления». В этом смысле семейное воспитание и образование совершенно подобны хозяйству. Комплекс характеризуется живучестью.

Этому стремлению к бессмертию комплекса системность противопоставляет ценность монотонности, заточенной на достижение цели каждой данной системы. Эта монотонность выражается, в частности, в том, что в культурном поле беспощадно уничтожаются «сорняки» и так называемые «вредители сельского хозяйства», которым, строго говоря, тоже хочется есть и жить. Система монотонна ещё и потому, что стремится к эффективности (результативности) и рациональности (оптимальности).

Системность есть мера управляемости. Всякое управление по природе своей рефлексивно и, в частности, ни один мэр не имеет право на собственное мнение, инициативы и самостоятельные решения — он лишь исполняет волю своих избирателей горожан, если он — исполнительная власть. Рефлексивная составляющая управления и идеи городского самоуправления (муниципализации как самоуправления свободным городом, обладающим политической, финансовой и хозяйственной субъектностью). Местная самодеятельность, самоорганизация и самоуправление, субъекты городского и местного управления и самоуправления.

Согласно Ф. Фукуяме, самодеятельность, самоорганизация и самоуправление наиболее быстро и эффективно складываются в случае угроз, затруднений и в витальных ситуациях, в сфере досуга и местных праздников, а также в воспитании детей младшего возраста, при этом решающее значение имеют социокультурная, включая уровень образования, и имущественная однородность местного общества. Профессиональная, конфессиональная и этническая однородность особого значения не имеют, однако эмпирически замечено: чем выше уровень доходов населения, тем позитивней местные инициативы, тем более местная община склонна к самодеятельности, самоорганизации и самоуправлению. Грубо выражаясь, голодранцы, люмпены и пролетарии готовы только к пьяным дракам и насилию. Имеет значение также размер территории и численность населения: чем больше территория и численность, тем слабее связанность в общине.

Обычно первыми проявляют себя праздничная и детская самодеятельность (маленькие частные детские сады, детские и спортивные площадки, праздники улиц и кварталов). Вслед за этим разворачивается политическая, хозяйственная, коммерческая и т.п. самодеятельность.

В советский период социальная политика строилась на создании и поддержании социальной неоднородности, дабы затруднить или сделать невозможными социальные процессы самодеятельности, самоорганизации и самоуправления. Так называемая точечная застройка заметно усилила социальную разобщённость на местном уровне.

Развитие местной самостоятельности приводит к тому, что реальными субъектами городской жизни становятся сами горожане, а также девелоперы как предприниматели и инвесторы. При этом архитектор-градостроитель теряет свой суверенитет и приобретает функции сервиса, схожие с теми, какие выполняют сантехники, мусорщики, озеленители, полицейские, дворники и клининговые службы. То, что наворочено в Москве архитекторами-варягами, никак не вытекает из потребностей и желаний горожан.

Одной из наиболее жгучих проблем местного самоуправления является превращение городской среды «чужого среди чужих» в среду «своего среди своих».

Безусловно управляемы и проектируемы городская планировка, градостроительство и архитектура, прежде всего зонинг и нормативная база. Управляема и проектируема городская инфраструктура, в первую очередь, водоснабжение, энерго- и топливоснабжение, канализация и утилизация городских отходов, улицы, дороги, тротуары, паркинги, велодорожки, городской транспорт общего пользования и дорожно-транспортное движение. Лишь отчасти управляемы и проектируемы такие сферы, как образование, здравоохранение, культура, благоустройство, озеленение и экологическая защита. Совершенно неуправляемы и непроектируемы нравы и обычаи, традиции, история, культурные и духовные ценности, связи, отношения, коммуникации, неформальная сфера жизнедеятельности и т.п. В целом, управляемого в городе гораздо меньше, чем это принято считать, и гораздо меньше неуправляемого.

В заключении — несколько идей, предложений и ожидаемых трендов:

Комплекс «жильё-бизнес» как предстоящий тренд городской среды

Развитие занятости фриланс, нарастающие проблемы и трудности внутригородского транспорта, внедрение Интернета и заметная интеллектуализация занятости приведут к совмещению жилья и бизнеса. Это предполагает разноуровневость жилья-офиса, а также освоение для целей бизнеса крыш (создание пентхаузов) и подвалов, оборудованных под комфортное рабочее место и офис.

Уникализация среды как антисистемный тренд.

Рост благосостояния населения — а такое в перспективе следует предвидеть — породит требования на уникализацию жилой среды (а не только жилья) при соблюдении требований комфорта. Цениться будет не только и не столько дорогое жильё, сколько уникальное.

Инфраструктура и сервис, инфраструктурный сервис.

Современная архитектурно-градостроительная действительность такова, что уровень эксплуатационного сервиса заметно отстает от развития и качества жилищной и городской инфраструктуры. Образно говоря, мы живём в пятизвёздочном отеле, но с туалетом во дворе и без горничной. Инфраструктура должна быть избыточной, чтобы всегда имелся резерв роста, развития и расширения. Инфраструктурный дефицит порождает сервис, тем более неэффективный, чем острее этот дефицит.

Понятие перисферности как формирование «личного космоса» человеком.

Если в настоящее время основным индивидуальным социальным движением является лифтинг, продвижение наверх (вверх по образовательной лестнице, вверх по карьерной лестнице, вверх по культуре, вверх по семейному статусу, вверх в профессиональном сообществе и признании, вверх по зажиточности, богатству, владению имуществом и недвижимостью, вверх по лестнице власти, славы, популярности и т.п.), то в обществе отдаленного будущего это же движение станет горизонтальным, и успех будет определяться тем, как далеко и в каких сферах жизни распространяются коммуникации и влияние того или иного индивидуума, насколько гетерохронен, гетерогенен и гетерархирован, а, стало быть хаотичен («3г-хаос») его мир и насколько он смог его упорядочить («окосмичить») и образумить силой собственного интеллекта, прежде всего, интеллехией понимания (= насколько ему самому и окружающим понятен созданный им космос). Социальной характеристикой человека станет его перисферность — созданный и постоянно трансформируемый им мир коммуникаций, связей и влияний. Перисферность станет мерилом успеха и даже осмысленности существования большинства.

Протестным, оппозиционным течением этому мейнстриму станет аристократия молчания, откровенное меньшинство общества.

Средствиальность как человечность

Средствиальность — то, что, помимо других факторов, сделало нас людьми: мы, лишённые острых зубов, шкуры и шерсти, когтей и прочего подобного, стали находить себе самые разнообразные средства, а, возможно, само освоение этих средств привело к тому, что мы потеряли шкуры, когти, шерсть и все прочие звериные приметы — who knows?

Важно, что эти средства захватили весь универсум существования человека: обувь, а затем одежда заменили нам шкуру и шерсть, палки, камни, каменные ножи и тому подобное — мускулы, нюх — собаки, скорость перемещения — лошади, плоты и лодки и т.д.

Важным шагом средствиальности стало отчуждение этих средств, перевод их из орудий в инструменты, из неотчуждаемых средств к отчуждаемым и передаваемым. Поистине это оказалось революционным шагом, так как потребовало не только передачи средств, но и передачи знаний и умений пользоваться ими: появилась необходимость обучения.

Собственно, вся последующая всемирная история может быть представлена как инструментализация средств и тотальное развитие образования и профессиональной подготовки, чем далее по шкале времени, тем интенсивней, разнообразней и тотальней. Практически мы все орудия как средства превратили в инструменты.

И тем совершили чудовищную ошибку в своей культурной, искусственной эволюции: мы теряем и утрачиваем способность использовать себя в качестве своего средства.

Мы доверяем ракетам и самолетам наши перемещения, недоступные нам как физическим, природным существам — и это, конечно, здорово и великолепно. Мы доверяем компьютерам способность удерживать и хранить информацию в объёмах, человеческому мозгу недоступных — это, разумеется, превосходно, но… мы пошли и идём дальше: мы начинаем доверять свои чувства — не физические, а интеллектуально окрашенные — эмоции и сантименты, мы начинаем складывать с себя творческие полномочия и складируем их в местах отхожих и доступных, мы попросту перестаем быть самими собой.

Осталось совсем немного сфер и уголков, где мы ещё плохо инструментализированы: посмотрите на вокальные и балетные техники, живописные и поэтические техники, шахматные и философские техники — нас, людей, и нашего, человеческого, почти не осталось в них.

И мы стремительно продолжаем этот суицидальный путь, приступили к цифровизации себя и своих средств. Более всего это потрясает в образовании, науке и культуре: мы забываем, зачем этим занимаемся, ведь результаты этих занятий, отцифрованные, добытые цифровизационными средствами, улучшают не нас, а эти инструменты, мы же, если и изменяемся, то только в одном направлении — мы становимся диджитабельными.

Это очень грустное предположение, но, кажется, мы оставили себе пока не отдираемое от нас средство — мышление. Оно смотрится всё более редким, экзотическим и необычным в безмысленном мире двоичности, но только здесь мы сохраняем крохотный островок человечности.

Так играйте своим умом, играйте в свои мысли, пока умеете еще делать это, спешите думать, рисовать в своём воображении, выражать себя словами и образами — может быть, это — ваше последнее и единственное спасение теперь.

Идея

С некоторой робостью подступаю я к этой необъятной и сложной теме, которая так необходима нам. Тут имеется несколько сложностей и самая тяжелая — не впасть в словарность, в энциклопедичность — необходимо сразу оговориться, что речь всё время будет идти о незнаемом и непонимаемом, а потому, хотя текст и написан будет в изъявительном наклонении, читать его как утвердительный не сто́ит.

Вторая трудность связана с Платоном и Росцелином.

Мы все — в той или иной мере — платоники и идеалисты, в том смысле, что мы все — в той или иной мере — онтологи, для нас картина мира важнее техники её написания. А, следовательно, для нас «идеи прежде вещей», хотя бы в потаённых глубинах нашего сознания, ведь вещающий мир не так интересен и загадочен, как молчаливый Универсум, таящий свои бесконечные тайны и недомолвки.

Но, начиная с конца 11 века, с Росцелина мы стали номиналистами: что не поименовано, то не существует (этот догмат европейской школы мышления непонятен и смешон на Востоке). Росцелин ценой церковного проклятья опроверг Платона и утвердил «вещи прежде идей». За ним потянулись францисканцы и Оккам, за ними — мы все.

И так и пребываем в этой онтологической раздвоенности, признавая/не признавая оба утверждения и путая самих себя: желаем мы одного, а требуем от себя противоположного.

Изначальная идея

Меня восхищает изначальный смысл слова «идея» как отглагольная форма «видеть»: это так просто, очевидно и убедительно! Видение, в отличие от смотрения, не физическое, а интеллектуальное усилие. Идея — это вид (акт и результат видения) вещи. Мы, как и прочие существа, наделённые зрением, смотрим на явленное нам, отражённое благодаря глазам в нашем сознании более или менее адекватно этому явлению. Но, помимо этого, люди могут ещё и идеализировать видимое ими, видеть суть видимого. Тут очень важна грамматическая составляющая понятия «суть»: это — множественное число третьего лица глагола «быть» в настоящем времени — «они суть». Мы грамматически признаем, что смотрим на одно и то же «одинаковыми» глазами, но видим разное, поскольку презенс глагола «быть» («он, она, оно есть») — производное от «истины». Человеческая, гуманитарная и гуманистическая истина всегда множественна и тем отличается от Божественной, которая признаётся единственной, но, между прочим, также множественна, просто в силу множественности вероучений и религий.

Присущая только человеку интеллектуальная способность видеть (это исчерпывающе описано Галилеем) подразумевает, что каждый вправе видеть и видит своё, более или менее уникальное и, в силу этого, поразительное и изумительное для остальных и других. Способность выразить увиденное и есть, по-видимому, тот самый талант, что дан каждому из нас, есть, совершенно точно, наша творческая способность.

Но и это неоднозначно: можно видеть и творить зримое остальными, социокультурное (и это условно можно называть креативной деятельностью), а можно видеть и творить из незримого универсально-духовного пространства (и это можно условно называть эвристической деятельностью), а ещё можно понимать различия между этими двумя видами творческой деятельности — внутри себя и внешним образом (и это можно условно называть мистической деятельностью).

К концу 14 века идея идеи сложилась как «архетип, понятие вещи в разуме Бога». Субъективация как столбовая дорога европейской философии придала понятию «идея» в начале 17 века новое значение — «ментальный образ или изображение», хотя эта традиция тянется с античных времён: греческое слово ennoia первоначально означало «акт мышления». В этом смысле «идея» синонимична «мысли», хотя для меня мысль — это ухваченный человеком фрагмент объективно существующей идеи, фрагментарная субъективизация идеи, коль скоро идея во всей своей полноте человеку недоступна. Важно подчеркнуть, что из этого представления 17-го века об идее вытекает признание объективного существования и Разума, и мышления как формы существования Разума, универсумально-духовного, а, следственно, и вне-пространственно-временного.

Именно с 17-го века, благодаря работам и мыслям Галилея, Декарта, Локка, а в 18-ом веке Беркли, Юма, Канта утвердилось представление об идее как «концепции чего-то, что должно быть сделано; концепции того, что должно быть, отличное от того, что есть», от наблюдаемого.

Зафиксированная идея, Idée fixe позволила различать акт и факт как зафиксированный акт: доказано, что ежедневно сквозь каждого человека проходит около 3 миллионов разных актов, из которых он ощущает и замечает не более 3 тысяч (0.1%), а в состоянии зафиксировать максимально не более 30 (0.001%), ведя дневник или другие формы записи этих фактов.

Бытовые выражения «по идее», «у меня возникла идея» и тому подобное есть такая же профанация, как и произнесение имени Бога всуе.

Идеал

Идеал — онтологический феномен идеи, лишённый логики и техники (а заодно и целей) порождения, топики (уместности, ситуативности, пространственной и временнòй определенности).

Идеал по принципу всегда прекрасен — недалеки времена, когда эстетика станет основным содержанием образования, поскольку только красота вечна и бесконечно глубока.

Идеал всегда возвышен над равниной и низиной бытия. На этой идее, идее возвышенности идеалов многое держится в этом мире, в мире людей, например, само образование (смотри схему акта образования), рыночный механизм ценообразования (смотри схему рынка) и т.д.

Идеи и идеалы позволяют нам выцеживать из мутного потока бытия кристаллы и самородки существования — бытия по сути.

Идеирование (ideat, ideating)

Порождение идей — не более, чем метафора: мы их не порождаем, мы их вылавливаем из мира идей. Именно поэтому одна и та же идея может залетать в головы, расположенные далеко друг от друга и не знающие друг друга. И сюда же — нас это всегда сильно удивляет и радует, потому что свидетельствует об истинности «нашей» идеи: уникальна и единична только дурь.

Идеирование-либо сродни мышлению, либо и есть само мышление, по природе своей спекулятивное и неспособное, в отличии от думания, существовать уже существующим — оно может только осваивать новые и новые идеи и их фрагменты. Мышление — это путешествие в неизвестном направлении и не знающее возвращения, поскольку кумулятивно: невозможно освободиться от освоенной и покорённой мысли, постольку поскольку, кажется, это не мы покоряем новые идеи, а они нас.

Идеография

Описание идеи может осуществляться самыми разными способами. Методологи освоили схематизацию как способ описания идей и мыслей, идеирования и мышления. Конечно, это простое и грубое, до убогости описание. Гораздо богаче идеография художников, композиторов, скульпторов, архитекторов.

Идеология

Особая форма идеографии — идеология, словесное описание. Поэты, писатели, мыслители, философы — вот, чьё это средство. Так как мы мыслим словами, то идеология — самая адекватная и точная форма идеографии.

Понятие «идеология» сформировалось в конце 18 века (Д. де Трейси) как «наука идей» и «философия разума, получающего знания из чувств, а не «сквозь вещи», как это делается в метафизике и феноменологии.

Как социо-культурное явление идеология — продукт Великой Французской Революции. Обычно идеология понимается как «предписывающая доктрина, не подкреплённая рациональными аргументами» (Д. Рафаэль «Проблемы политической философии», 1970). Благодаря К. Марксу (прежде всего его «Немецкой идеологии») и К. Мангейму («Идеология и утопия») идеология стала предельно политизирована, порой — запредельно (коммунистическая и фашистская идеологии).

В середине нулевых я, вернувшийся из Америки и слегка подпорченный, имел сомнительное удовольствие выслушивать разглагольствования лидеров только-только возникшей «Единой России», которые совершенно искренне, на грани цинизма, называли свою партию партией власти, потому что сначала захватили власть, а потом придали ей организационную форму партии. Они даже не понимали (и до сих пор не понимают), что это — надругательство над здравым смыслом и понятиями «политика», «власть» и «партия».

На одном из своих первых съездов они решили напрочь отказаться от партийной идеологии на том основании, что идеология нужна для захвата власти, а они её уже и так захватили — и всё это на полном серьёзе и не моргнув глазом.

Более всего меня тогда потрясла их убеждённость в том, что они будут партией власти до 2034 года, «а больше нам и не надо». И ведь, пожалуй, так и будет, к тому всё и идёт.

Идеологизация

Экспансия идеологии на все остальные стороны общественной жизни: на образование и воспитание, на просвещение, культуру, философию, науку, искусства, армию, систему управления и государственные механизмы и институты власти, сферы производства, обращения и потребления, религию и веру, экологию, общественные отношения.

Пережившие советскую историю должны и обязаны хорошо помнить средства и результаты идеологизации, хотя бы из профилактических соображений. Пройдёт ещё много времени, прежде, чем моя «Небольшая советская энциклопедия» начнёт восприниматься как документ деидеологизации.

От чего пришлось отказаться методологам в человеке?

Методология, даже если бы сильно хотела этого, не может отказаться от проблематики, связанной с человеком — и в силу своей связанности с философией, и просто по своей гуманистической направленности.

Можно выделить две основные методологические школы: Г.П. Щедровицкого (50-55% методологического «рынка») и В.А. Лефевра (2-3%), а остальное — симуляции, профанации и самозванство, контрафакты и фальшивки, замешанные бог знает на чем, либо вообще фантазийные продукты типа «разделения труда» П.Г. Щедровицкого. В дальнейшем речь будет идти только о школе Г.П. Щедровицкого, которую условно можно назвать методологией мышления, и школе В.А. Лефевра (методология сознания).

Редукция — нормальный ход теоретизирования и идеализации, освоенный и описанный ещё Галилеем. Вырабатываемая в ходе редукции модель зависит, таким образом, не от материала и его организованности, а от замысла редукциониста: из одной и той же глыбы мрамора у одного получилась «Пьета», а у другого «Девушка с веслом».

Понятно, что каждому из двух названных методологов пришлось редуцировать в человеке разное, во имя:

Цели редукции Г.П. Щедровицкий В.А. Лефевр
Ядерная редукция Человек как носитель мышления Человек как носитель сознания
Рамочная редукция Человек как актор деятельности/мыследеятельности Человек как носитель совести
Средствиальная редукция Рефлексия мышления (мышление мышления) Рефлексия сознания (рефлексивное управление)
Коммуникативная редукция Деятельность как система (системо-мыследеятельностный подход) Индуктивный контур с Навигатором/космическим разумом

Несколько тезисов о методологии мышления:

Строго говоря, мышление — всего лишь верхний слой мыследеятельности. Здесь сосредоточены логики и онтологии, мировоззрение, знания, упакованные в предметные кортежи знаний, топика и топография мыслительного пространства. «Мышление так же редко среди людей и так же им нужно, как танго лошадям» — это горестное, но честное признание Г.П. Щедровицкий любил повторять при каждом удобном случае, что свидетельствует: человеку мышление и вся мыследеятельность присуща в самой мизерной мере и очень небольшому числу особей, скорее изгоев, чем избранных.

В рамках деятельности/мыследеятельности формируется целеполагание и самоопределение деятеля, его позиция, его намерения и ожидания. Здесь же сосредоточен весь арсенал коммуникативных средств (языки, речь, схематизации и т.п.).

Методология мышления оперирует прежде всего средствами: методами и способами, орудиями и инструментами, приемами, процедурами и операциями — чем богаче и разнообразнее арсенал средств, тем богаче методолог и его методологическое содержание.

Наконец, коммуникативная редукция исходит из фундаментального допущения о системности, о том, что и человек, и мыследеятельность системны, то есть представляют собой искусственно-техническую конструкцию, такую же неистребимую и жизнестойкую, как и комплекс, естественно, исторически складывающееся сочетание и единство. Весь пафос методологии Г.П. Щедровицкого можно свести к признанию человека и деятельности как искусственно-технической конструкции. Человек — Голем и гомункул, сказал бы средневековый Г.П. Щедровицкий. Но именно по этому пути и пошло современное человечество со своими биороботами, киборгами и клонами.

Методология сознания строится из предположения, что как сознательное существо человек не уникален: сознанием обладает не только всё живое, но даже и не живое, правда, в микроскопических, гомеопатических дозах.

При этом основной объем сознания занимает совесть: как область совместности с Внешним, например, Богом или Космическим Разумом, или… и как способностью различения Добра и зла, то есть этической универсалией, выражаемой в том числе нравственным императивом Канта и его производными (правило Гилеля, этика буддизма и т.п.).

Рефлексия сознания не выходит за пределы сознания, а потому и возможно рефлексивное управление:

я думаю, что он думает, что я думаю.

Рефлексия сознания обладает возгонкой, недоступной для рефлексии мышления: все случаи сумасшествий, происходивших и происходящих в организационно-деятельностных играх (ОДИ) есть несчастные попытки совместить рефлексию мышления и рефлексию сознания. Крыша едет так быстро, что за ней никак не угнаться.

Если мышление индифферентно к сознанию, то сознание, помимо всего прочего, выполняет определенную функцию относительно мышления, оно, точнее, совесть, не позволяет мышлению своеволие и служение злу. Чтобы мыслить зло, например, планировать войны, изобретать и применять яды и т.п., прежде всего, необходимо избавиться от совести и потерять связь с Богом.

Теперь становится более или менее понятным, от чего пришлось и приходится отказываться методологии в человеке.

С откровенным сожалением Г.П. Щедровицкий вынужден был отказаться от идеи Бога:

— это и выпендрёжно, и диссидентно, но отказ от атеизма превращает сильную и яркую антикоммунистическую позицию в невыразительную и слабую а-коммунистическую;

— Бог не логизируем и не рационализируем, более того, Он совершенно неуместен в деятельности.

Отказ от Бога в человеке — самая мощная редукция методологии мышления, хотя и вынужденная.

К другим отказам, которые по сравнению с этим можно считать мелочью, относятся:

— человеческие эмоции и чувства вообще (неоднократно подчёркивалось самим ГП, что там, где начинаются эмоции, кончаются мышление и коллективная мысле-деятельность);

— ценность одиночества, поскольку это не совместимо с коллективностью мысле-деятельности;

— примат спонтанности и непредсказуемости человека самому себе.

Последние две редукции присущи и методологии сознания, которая вполне, хотя и неявно допускает идею Бога, но, как заметил В. Павлов, не оставляет места дьяволу.

Эта методология оставляет за человеком право на чувства и эмоции, но зато лишает его права на множественность выбора и решений: считается, что выбор по совести — единственный и однозначный.

Очевидный критерий — не истинности, но правдоподобия — относительно человека заключается в простом тесте: узнаем ли мы в той или иной модели себя? В конце концов, мы ведь не куски железа, которым всё равно, в какой идеальный объект их превратил Галилео Галилей, и нам вполне хватает иронии и рефлексии оценить по достоинству редуцированную модель человека, если мы относим себя к этому классу существ.

Зачем мне нужен человек? Кто я?

За тридцать компьютерных лет у меня накопилось сотня текстов на эту тему, а, может, и больше сотни, но и в докомпьютерную эпоху эта тема была для меня очень важной, хотя те тексты практически ни один не сохранились. Помню, в середине 80-х это были «Завещание», «Приговор», «Ойкумена» — из крупных, были и мелкие тексты, были и в 70-е, и в 60-е и даже раньше, были всегда.

Наверно, я — не единственный, кто потратил всю жизнь на размышления о человеке, таких как я, наверняка больше, чем тех, кто искал не человека, а Бога. Просто они сумели сложить из своих поисков религии и богословия, а человекословия так и не сложилось, хотя текстов о человеке заметно больше, чем о Боге.

Системообразующим фактором потока размышлений о Боге стало формирование учений — индуизм, буддизм и многочисленные ветви от него, иудаизм и основные ветви от него — христианство и ислам. То же можно сказать и о направлениях поганизма, язычества.

С человеком ничего подобного не случилось:

— не возникло материальной культуры: храмов, прежде всего, иконописи, в человеке всегда подчеркивалась его божественность (чаще всего, святость), а не собственно человечность, его вторичность, производность относительно Бога;

— не возникло учений, которые объединяли бы вокруг себя людей (религия дословно — переобъединение людей под ту или иную идею/идеологию).

Учение о человеке и сам человек всегда ускользали от общепризнанности — и продолжают ускользать именно в силу вторичности человека и по отношению к Богу, и по отношению к культуре, и по отношению к природе и Космосу, и по отношению к другим людям, от примитивного социума семьи до человечества. «Человек — это место встречи» (Рикёр) — и не более того. Эта функциональность человека оскорбительна ему. Каждый из нас — ни для чего. И я сам — ни для чего и уж, конечно, не для себя. Я сам себе совершенно не нужен и откровенно противен, презрителен, почти невыносим.

Человек уклоняется и скрывается от своей онтологической определённости. Да, я с интересом читаю работы В. Лефевра («Алгебра совести», «Конфликтующие структуры» и другое) — но это не про меня. Да, в диалогах Платона есть много о человеке, но очень мало — обо мне, как и у Канта, и у Ницше, и у Гуссерля, и у Хайдеггера, и у всех других. Я, находясь в восхищении от этих мыслителей и философов, упорно не отношу их мысли и представления к себе. И вся статистика, вся социология, вся психология — не обо мне, не про меня, не для меня. Единственное исключение из всего этого ряда — Достоевский. Тут — всё об мне, про меня и для меня. Но что это «всё», Достоевский не открывает и не в состоянии сказать, потому что оно — не сказуемое, не выразимое, сокровенное, хранимое каждым из нас в казематах своей души, в душематах, не имеющих ни входа, ни выхода, тонущих в непроницаемом мраке. И туда кого-то допустить? даже себя?

Как это мучительно!

Я — совсем не то, что кажется окружающим и мне самому, я — совсем не то, что вылетает, выкрикивается и вышёптывается из меня наружу. Порой мне кажется, что настоящий я начнётся проклёвываться из меня только после моей смерти, не сразу, а пролежав долгую-долгую зиму в молчаливом беспамятстве, в немоте небытия. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоанн, 12.24, Ф.М. Достоевский, эпиграф к «Братьям Карамазовым»). Меня этот стих потрясает — и в Евангелии, и в «Братьях Карамазовых», этот роман я считаю духовым завещанием писателя, который наконец сказал всё… всё, что мог, но не всё, что нам и мне надо. Потому и не приемлю я бесконечное завещание старца Зосимы — оно не про человека и не человеку.

Человек, мой человек, человек по имени я, несёт в себе тайну своего существования и присутствия, онтологическую тайну и ситуативную тайну своей уместности в этом мире.

Конечно, можно утешать себя мыслью: прожил жизнь не зря, потому что всю её потратил на поиски человека, но — а вдруг всё-таки зря, потому что так ничего и не нашёл? И теперь, на самом склоне лет, на конусе выноса, должен признать, что не знаю, зачем мне нужен человек и кто я?

Продолжение
Print Friendly, PDF & Email

5 комментариев к «Александр Левинтов: Август-19. Продолжение»

  1. Я рад, что здесь возможно высказать свою благодарность автору.

    По сколько участвовал в Эстонии процессе, имевшее начало в русской методологии и практике ОДИ, мне особо интересны соответствующие тексты Левинтова. По сколько Левинтов сделал больше других переводчиком от птичьего методологического языка на русский человеческий язык, то считаю особо важным эти тексты. Подняли ли коллеги н фокус внимания роман ИГРА? Этот роман отвечает призыву нобелевского романа «Игра в Бисер» Германа Гессе, и натурально примыкается к третьей части романа Гессе, где представлены три вариации игр, труд Левинтова смотрится как четвертый и более глубоко структурное, сравняя с остальными там. ИГРу Левинтова надо было бы развить, активизировать, рисовать в нескольких языках, которые люди имеют напротив птичьего. Это было бы посильно русским коллегам, может не глаголом а рисунком и или различной графикой. Нашлось бы человек или группа, который взялся-бы наращивать графическую игру на ИГРУ Левинтова, минимумом такой работы видится иллюстрированное издание книги. Это не просто, я молвил о таком видении в Эстонии и конечно русским коллегам. Может не такая уж высокая утопия… Я не имею хорошего представления о кружках, кластерах и течениях, связывающих русское (около)методологическое братство, в какое самое уместное место и момент для такой идеи. место такая идeя какие за и против.

    Желаю Александру Евгеньевичу крепкое здоровье!
    И силу источнику!

    1. Спасибо, уважаемый Агу, за теплые и вдохновляющие слова. Я бы хотел выйти на прямой контакт с Вами с помощью главного редактора, который, надеюсь, даст Вам мой э-адрес

  2. Прочитал с интересом и вниманием Ваши, Александр, мудрые размышления о сути того. куда направлена безрассудная деятельность человека и ее ожидаемых последствиях.
    1.Представленные достижения мерии столицы во благо дорогих сограждан, особо ВЕТЕРАНАМ, воспринимаются сюрреалистичными. Трудно представить, что такое м.б. в действительности, ибо не могло не остаться вне внимания иностранных туристов
    и представителей СМИ. Не все же из них, обязаны строго следовать во главе с назначенным гидом по заданным маршрутам. Тогда почему умалчивают о увиденном.
    2. Приведенные выборочно наблюдательным автором фрагменты негативных и нетерпимых, особенно для слабых слоев населения, явлений в столице, на фоне помпезной демонстрации блеска, красоты и богатств городского пейзажа в спец, районах, оправдывают потребность автора к пессимистичным философским размышлизмам о происходящем, по его мнению, процессе обесчеловечивания человечества.
    Вспоминаются высказывания классика: Я ЖИТЬ ХОЧУ, ЧТОБЫ МЫСЛИТЬ И СТРАДАТЬ.
    Возможностей СТРАДАТЬ, при этом, увы, искать не требуется. Их в достатке преуспела обеспечить заботящаяся о благах сограждан городская и прочая власть
    А о возможности МЫСЛИТЬ, каждый должен позаботиться сам, как Вы, Александр, справедливо заметили- как единственную надежду на наше спасение.

  3. «Большинство — зло» — так говорил Биант, один из семи греческих мудрецов на заре античной философии. Мне страшно представить себя в числе любого большинства. Что касается Москвы и москвичей: абсолютное большинство москвичей ни разу не было в своей жизни ни в одном театре, ни в одном музее, ни в одном ресторане. Среди профессионалов: географов и архитекторов (это — мой круг) нет ни одного восхищенца. Конечно, приезжих гостей должен восхищать беломраморный бордюр на МКАДе и бордюр из полированного гранита на Ленинском, но послушайте, что говорят водители и их пассажиры о разбитых улицах и дорогах. Показуха отвратительна тем, что непомерно дорога.
    Что касается человека… мы приступаем к исследованию «Человеческое». Это — самая болезненная тема в современном мире. И здесь банальностями не отделаешься. Всё это пока — заделы и подходы. Спасибо, что обратили внимание на данный текст.
    Отдельное спасибо выпускающему редактору: его иллюстрации гораздо выразительнее подобранных мною.

  4. По первой части: Вы уверены, что живете в одном городе, в одном государстве, на одной планете с миллионом других москвичей, россиян, землян? Например, с Г. Быстрицким или с некоторыми моими знакомыми, которые, побывав туристами в Москве, полны восхищения городом? Правда, я знаю еще двух человек — уже неживущего Юлия Герцмана и живущего А. Васильева — которые согласны с Вашим мироощущением от Москвы, но не являетесь ли Вы «врагом народа», настолько не видя прелестей и удобств столицы, не говоря уже о полном восхищении театрально-музыкальной жизнью и едой в ресторанах? Сколько вас, таких, на 10 миллионов населения?

    По поводу Вашей философии о месте, роли, значении и смысле «Человека», то тут Вы просто на таком превышающем моё понимание вопроса уровне, что ни согласия, ни возражения не может быть по определению. Конечно, к сожалению. И в надежде, что Вы найдете своего читателя, читателя-со-человека.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *