Лиля Хайлис: Страшная месть, или Размышления у компьютерного экрана

 164 total views (from 2022/01/01),  1 views today

А в самом начале у самых первых родителей было два сына, один из которых убил второго… Тот, убитый, не оставил детей, не успел… Следовательно, все мы являемся наследством второго? И в каждом из нас заложены гены завистника-убийцы?

Страшная месть, или
Размышления у компьютерного экрана

Лиля Хайлис

 Лиля Хайлис Елене Литинской — с любовью и благодарностью

Писательница Н задумчиво сидела в напряжённой позе, тупо уставившись на экран компьютера. Положение спины не менялось уже, пожалуй, второй час. Руки то и дело взмывали над клавиатурой, но тут же безвольно опадали, так и не дав ни одному пальцу прикоснуться не то, чтобы к букве, — даже к запятой. Когда бы на странице нового файла не чернело заглавие “Страшная месть”, этот почти пустой прямоугольник на голубом фоне монитора мог выглядеть белым флагом от литературы.

— Нехорошо получается…— корила себя Н. — Не отходя от названия, а уже плагиат…— Тут же сама с собой спорила: — А собственно говоря… У Николая Васильевича своя, у меня — своя, тоже должна быть страшной. Никакой чёрной магии, никаких отрубленных рук, никаких вампиров с вурдалаками… Или, наоборот, взять да и понапихать туда… И вампиров, и оборотней, ещё шпионов, маленькая рыбка съела большую… О! — лицо Н. скривилось в саркастической улыбке. — Пришельцы из параллельной вселенной… А пуркуа бы и не па… Все о пришельцах, и мы о пришельцах… С миру по нитке, глядишь, рассказец выйдет, а то и повестушка… С чёртовой тучей пришельцев…

Вернее, наоборот, в наше время все больше о попаданцах… Сейчас почему-то все бросились не сюда, а куда-то… Сюда уже скучно, зато интересно отсюда, в какие-то чужие неизвестные миры, где в итоге оказывается все то же самое, только еще похлеще… Куда там пакостнее, сеньора? Неужто вам мало? А не о себе сейчас… Итак, бэк ту арт… К чему же сии современые веяния? А для чего кому-то нестись за тридевять земель в адовую пороховую бочку? Чтобы тут что? Бэ… Она изобразила рвотный рефлекс.

Вернемся к действительности. Поднатужился Хемингуэй и запустил на несколько страниц чучело собачки… Что позволено Хемингуэю, за то меня…

Н. горько усмехнулась и занесла руки над клавишами, будто решившись с какой-то из них начать, но тут же безвольно уронила пальцы.

Если шлёпать по сюжету, — размышляла Н. — Без изысков. Некий Тартюф в юбке творит ряд хитрых козней своей подруге. Этакая Тартюфа случайно налетела в магазине на Димку.

Первый стоп. В классической развязке правда всплывает наружу, Зло наказано, Добро ликует. Кто сказал, что концовка не имеет право быть другой? Никто. Но не имеет. Аксиома — и никаких доказательств. Венец действия — всплеск добра, хотя бы намёк на надежду обязателен, иначе зачем огород городить… Выходит, в данном случае героиня должна воссоединиться с Димкой, несмотря на происки Тартюфы. Но можно ли считать Добром воссоединение героев, а вдруг это и окажется именно Злом?

Н. машинально погладила скулу и убедилась, что вроде уже не больно,

Почему выдуманные финалы стараются уйти от настоящих? Опять-таки, смотря что считать завершением, да и что — очевидностью. Раз Тартюфа мешает героине с Димкой, то по всем законам литературы челюсть в конце должна болеть у подлой бабы, а героиня с Димкой счастливы отныне и вовеки веков. Явь? Фантазия? Пародия на жизнь? Виртуальная, блин, реальность?

Очередная усмешка вышла желчной.

А пусть тогда отрицательный Димка спокойно даст жару Тартюфе за сплетни, вот какой плохой Димка, нам такие не нужны, пускай Тартюфа это счастье и имеет, только месть получится откровенно хилой. Подумаешь, морду набили, причём за дело. Вот почему Тартюфы всегда уверены в себе? Это она-то уверена в себе? Ну в своей правоте… Но в жизни ей ведь физиономию не начистят, а как раз наоборот, чмок туда — чмок сюда, причем со всеми, не только с самыми бездарями… А если всё-таки именно врежут, да конкретно ей, можно ли считать это актом добра? То есть, оно казалось бы благом для меня, в смысле, мне было бы приятно знать, что больно Тартюфе, а не мне… Ах, положительная ты моя…

Н. вздохнула, а выдох обернулся чуть ли не стоном. Снова погладила правую скулу, потом оттопырила её языком и посмотрелась в экран монитора, уже успевший затемниться, как в зеркало. В чёрном экране синяк не отразился, но Н знала, что ещё заметен.

Итак, ваш выход, мадам. Делайте уже хоть что-нибудь. Со всеми вытекающими.

Почему опять сомнения? А вот. Во-первых, имеет ли право писатель на собственный, причём открытый читателю, суд над Добром и Злом? Да, имеет в своём творчестве, поскольку является творцом такового. Нет, не имеет, поскольку творец не судья и не может им быть. Не должон. Не судите, да не судимы…

Хорошо, сдвинулись с места и пошли дальше. Это называется — сдвинулись? А ведь вот ещё и во-вторых: имеет ли моральное право само произведение отражать жизнь зеркально, показывая не собирательный характер, а живого человека, которого легко узнать? Этакую фотку, ведь до такой степени выразительный, яркий и при том четко с натуры, — кажется, пока ещё ни у кого не получилось. И, возможно, не надо, чтоб получалось. Скучно, наверно. Или, наоборот?

К тому же, в-третьих, это означало бы право отдать на заклание публике не вымышленную личность, а собственного врага. Вот, дескать, эту грязную редиску надо осудить и отстранить. Слушайте все, присоединяйтесь к борьбе за правое дело, кто не с нами… Б-р-р… Вперёд к избиению младенцев, то есть, Димки, потом Тартюфы. А заслужили. Только кому от этого станет легче, тоже непонятно… Мне точно будет скверно, загрызу ведь сама себя… Худо будет, дальше некуда… Засамобичую…

Плохо дело, — тоскливо подумала Н. — Лучше не философствовать. Итак, вернёмся к сюжету. Димке выглядеть ай-ай-ай, каким чудовищем, следовательно, добрым молодцем рисуем Олега? Героиня и Олег хорошие, все остальные ни рыба, ни мясо, Тартюфа дрянь, Олег бежит Тартюфы, как чумы. Долой Тартюфу! Пришли к тому же. Ату её! Пли-и-и!

Глаза Н наполнились слезами.

Срочно нестись к Димке подставлять левую щёку…

Насколько всё было проще, скажем, во времена инквизиции. Анонимное письмо опускается в специальный ящик. Такая-то — такая-то — ведьма. Проверьте. Или донос соответствующим органам, естественно, анонимный. Мол, враг народа, совесть не позволяет умолчать. И все дела. И всё шито-крыто. А тут? Когда не угрожает не только костёр, не только лагерь, но даже увольнение?

А, может, это идея? Действительно, взять и запустить героиню, скажем, в какой-нибудь отдел какой-нибудь конкретной фирмы, чтоб она там выбилась в начальники, делая подлости всем, кто подвернётся? Сделать главную героиню Тартюфой. И никаких Димок, никаких Олегов… Чужой мир бизнеса. Тогда никто никого не признает… Но такая ситуация требует про фирму, деловые отношения…

Н. в ужасе замахала на экран руками.

При любом раскладе остаётся одно “но”: для того, чтобы публика узрела в герое отрицательного типа, надо продемонстрировать его коварные поступки, а как? Каким образом из обыкновенного, например, телефонного разговора, получается низость?

Не умею я этого, — с некоторой даже гордостью призналась себе Н. — Непременно выйдет грубо и слишком прямолинейно. Не умею. Не гибкая я такая… Диалог мне этот просто не составить… Вредная баба делает гадости другой бабе. Такой же мерзопакостной? По закону конфликта, если Тартюфа плохая, значит, жертва обязана быть хорошей, иначе откуда возьмётся борьба Зла с Добром. Но об этом потом, допустим, ху есть та, кто не Тартюфа, решим позже.

Теперь, как Тартюфа должна уметь разговаривать, чтобы плести интриги, в глазах знакомых оставаясь при этом незапятнанной? Идиотка! — обругала себя Н. — Ты выслушивала её часами, неужели не знаешь, какими словами она опутывает душу и при этом получается красиво? Нет, о работе не выйдет, даже время тратить не стоит.

А вот в магазине, допустим, легко. Например, вот так.

— Димуля, ты ли это? Какая встреча! А где же твоя Н?

А Димуля в ответ: — Пошла вон, такая-разэтакая, не лезь в душу.

— Димочка, что ж ты хамишь, я же к тебе из лучших порывов…

— Без тебя тошно.

— Ага, значит, ты всё узнал. А я-то тебя всегда жалела, ну сколько можно из себя дурака строить, подставляться, рога носить…

— А ну говори, бля!

— Ой, ну ты же знаешь, что не в моих правилах, тем более, она моя подруга, я решила, ты сам правду узнал.

— Говори, сука, не то челюсти повыбиваю.

— Какой ты грубый, Димуля, а я-то тебя жалела.

— Скажешь, что знаешь, или нет?

Хватание за шиворот, следом добровольное признание, вроде от страха, с просьбой только никому не передавать. Слезную челобитную непременно, Тартюфа всегда использует этот прием: во-первых, придает ей честности, во-вторых, порядочности, в-третьих — вроде бы она сочувствует… Как же… Тыщу раз сжалилась с соплей в голосе… Следом правдивый рассказ о том, как дурачка Димку просто-напросто использовали для того, чтоб забыть единственного возлюбленного, Олега.

И всё. Димка, обгоняя траффик, торопится домой и разносит удостоверение личности не Тартюфе, заслужившей наказание за сволочизм, а любимой женщине за попытки разобраться с собой. Примерно, в таком духе. Развлекательный рассказец… А то и повестушка… Раскрытие отношений с Олегом может потянуть на несколько глав… Дальшех о романе с Димкой… Зависть Тартюфы… Метания жертвы…

Так. Что это такое! Тартюфа, жертва… Давно пора дать героиням человеческие имена. Скажем, назовём Тартюфу как-нибудь… Ну какое придумать имя, которое асоциировалось бы с пакостливой завистливой тёткой?

Н вздохнула, на этот раз зловеще. Назови свинью Изольдой. Народ обхохочется. Опять же, над кем смеётесь. Ай-ай-ай, неужели по-прежнему штампуем от Николая Васильевича… Можно подумать, он сам от Александра Сергеича не драл… Нагло врешь собственной душе: учился, было такое дело, а ты что творишь? Стыд и позор! Трижды фи: за образ мышления, язык и по инерции. Еще и эту вершину красноречия “целиком и полностью” не забудь. Все, ха-рэ, больше не буду, — покаялась Н в потолок и продолжила мысленный диалог сама с собой.

Легко представить себе обильные слёзы на некрасивом лице Тартюфы. Или лучше пусть выглядит красавицей? Разве красотка-прелестница не способна быть носителем Зла? Избито-заезжено, стереотип шпионских-приключенских-яких-не-яких фильмов, значит, не будет Тартюфа даже мало-мальски привлекательной. Отрицательный тип, к тому же отталкивает внешностью… Тоже, между прочим, стереотип ещё какой… А все давно превратилось в пошлятину, вся литература, если подумать… Хоть и уродливая старая скупердяйка… Зато Фёдора Михайловича. За что, за то?

Н. нервно расхохоталась. — Ладно, детали, потом решу. А вот с чего начать? С маленьких глазок редиски (а, может, всё-таки дать ей большие? Перебьётся, на то и редиска, или нет?)

Н. расхохоталась истерически.

Пойдём с другого конца. С названием, кознями и портретами разберёмся, воспоминания свежи… Как хороши, как свежи, блин! И оставь свой фэйс в покое… Профиль тем более… Заживает — и слава Богу. А всё же, интересно, сколько ещё гадостей наделает Тартюфа прежде, чем получит по заслугам? Да ведь уже получает, ведь она — самый несчастный человек, какого только знаю.

В принципе, не о том сейчас речь, а о том, как всё-таки строить сюжет. Приехали! — горько упрекнула себя Н. — Уже фабулу склеить не умеем. Изобрази всё, что связано с Тартюфой за последние десять лет, вот и всё. Не просто сюжет, а длинная цепь интриг. Каждый раз, когда обошли твоё имя, потому что любимая подружка сумела красиво шепнуть в нужное ухо.

Очевидно, изображая тот, самый страшный раз, ни в коем случае о рукоприкладстве, чтоб никто никого не узнал… Значит, так: Димка случайно забрёл в магазин… Один… Готовый слушать… Взвинченный до предела… Брошеный и обиженный Димка… Дальше — выше-очерченный диалог… Кстати, насчёт брошеный — это ещё бабушка на сколько-то там сказала, тут ещё додумывать в процессе, кто кого бросил… Но всё-таки завязка.

А потом потихонечку история с самого начала… С Олега… Или со скулы? С того момента, как несчастная Н схватилась за щеку и охнула от боли… То есть, наоборот, охнув от невыносимой боли, схватилась за лицо…

Н снова рассмеялась, на этот раз саркастически: — Только же что решила без рукоприкладства, нельзя про мордобитие, значит, какое-нибудь другое унижение… Например, Димка явился на вечеринку с новой дамой… А там Н. А что? Вполне. И никакого избиения. Или ещё скандал между Н и очередной пассией… Опять же спровоцированный Тартюфой прямо там… Такая сцена на балу, только без вальса, зато с клочьями выдранных волос… Или все-таки очередной пассией сделать Тартюфу, да и хрен с ней, пусть хоть в рассказике получит это сомнительное удовольствие…

А ведь Димка всегда чувствовал, как мечтает о близости с ним Тартюфа… Интересно, каким образом срабатывает это у неё в голове? Хочу Олега, потому что в него давно уже влюблена Н? Хочу Димку, потому что теперь Н с ним? Или как-нибудь эстетичнее? Например: какие качества необходимы Олегу, чтобы в него до одури втюрилась Н? Надо мне с ним поговорить, понять, а вдруг действительно что-то есть? Н неожиданно бросилась в любовь с Димкой, который совсем, прям-скажем, не Олег. Или и в нём что-то нашла? Что-то! Да из него прёт мужская сила! И всё. И этого достаточно, чтобы всё переступить, на всё пойти, лишь бы разбить, лишь бы не видеть чужого счастья… Неужели так Тартюфа, в самом деле, рассуждает?

Н резко встала и двинулась на кухню, нервно разминая в руке сигарету. А Димку-то, Димку как назвать? Его же под любым именем, и в собирательном характере узнают, если изобразить, какой есть, даже не вспоминая о злосчастной скуле. А не изображать — образ не раскроется. Такой яркий, такой притягательный, такой желанный негодяй. Да на самом-то деле вырисовывается что негодяй не Димка, а именно героиня…

Нет, господа, не виноватая я… Кто повинен… Мы не рабы, рабы не мы… Так-так-так, если уж совсем честно, а лживо вроде и незачем, носителем добра получается как раз Димка, а избиение — это именно его страшная месть…

Значит, бор-р-рбу с боксом оставить? Как же без мордобоя-то? Скучновато вообще-то без драк русскому читателю. Плохой человек, бьёт свою женщину, вернее, уже не свою… Вернее, уже и не плохой, а доведённый до отчаяния… Пусть даже и виноватую, что ж, даме — и кулаком в лицо? Значит, узнают так узнают! Пускай и ему мало не покажется. И назвать Анатолем! Убиваем двух зайцев, образа создавать не надо, всё априори ясно. Ну и на фиг тогда рассказ затевать, роман давно написан…

Н заметила, прикуривая, как дрожит рука.

Страшная месть! А интересно, кого представлял себе Толстой, изображая Курагина? Кому мстил? Что за Димка того века? Как получился этот не первой степени герой таким живым, если не был списан с натуры? То есть, наоборот. Не выходит так с натуры, скорее всего, всё же собирательный. Не просто Димка, а смесь Димки с вурдалаком… Что ж делать-то? С классиками тягаться? А я? Зачем тогда я?

Не туда, не туда понесло! Отставить внутренние монологи и возвернуться к Тартюфе. Как её всё-таки там? А героиню? А того же Димку? Хороший, плохой, это уж читателям разбираться, что хотел сказать автор, кто там жертва, кто палач.

Н. не заметила, как стала рассуждать вслух. — Ага! Вернулись к жертвам и палачам. Лучше быть жертвой… А если подумать? А если подумать, палач должен обладать особым душевным строем… Все же знают, например, что тираны пережили в детстве много унижений… Тартюфа пережила в детстве много обид… Отца не помнит, мать предпочла бы забыть… И ту экзекуцию до синяков за невыученную таблицу умножения… Это кем же надо быть, чтоб бить своего ребёнка, маленькую девочку за какую-то паршивую таблицу умножения… И маленькая девочка вырастает Тартюфой…

А Димка рассказывал, что пьяный отец избивал его ремнём каждый день с пяти годков до семнадцати лет… В семнадцать парень ушёл из дома навсегда, без оглядки, чтоб никогда больше не видеть родителей… Боже мой! — Н заломила руки, сердце её сжалось. — Двенадцать лет ежедневных ожидаемых побоев! Бедный Димка, понятно, что он вырос таким, каким стал. Двенадцать лет детства, обращённых в тюрьму и пытки… Разве не самые настоящие пытки — каждый день идти домой, заранее зная, что быть битым… Двенадцать лет синяков на синяках… И мать, старавшаяся приходить с работы попозже, чтобы не ведать. Интересно, что эти двенадцать лет заставили Димку возненавидеть больше почему-то именно женщин… То есть, он сам считает, что женщин любит, но для него каждая женщина символизирует предательницу мать.

Н поняла, что совсем скверно. Так худо, что в памяти всплывает встреченная в парке девочка с отцом. Маленькая, сколько ей? Пять? Семь? По лицу видно, что зверушка. Затравленная забитая зверушка. И мачо-отец. Таких же немедленно надо докладывать. Не трусить, не отговаривать себя тем, что нет доказательств, а звонить в соответствующие инстанции. Что выйдет из той девочки? Ведь на лице у неё было написано, что отец не только избивает, но ещё и насилует. Такое детское личико, обезображенное угрюмой гримасой агрессии, хитрости, да что там — настоящего голода, и духовного, и обычного недоедания… И тупой безнадёжности… А куда звонить? А опять же доказательства? А если просто плод воображения и пострадает хороший человек? Вот так Димка и жил, и родная мать знала и ничего не предпринимала… И никакого выхода…

Н подошла к зеркалу. Выбитая скула поставлена на место и почти не болит. Никто не узнал. Стыдно ведь про такое рассказывать. Кому расскажешь, что близкий человек вдруг однажды превратился в страшного зверя и замахнулся. Взмахнул рукой и покалечил, а потом плакал и твердил, что от большой любви… Поверила бы в это Тартюфа, обезумевшая от зависти, видевшая Димку только красивым и обаятельным… Интересно, Олега тоже бил отец? Однажды Олег рассказал, как тащил отца на своих плечах через весь город. Пьяного в дымину. И как престарелая проститутка, первая его женщина, бахвалилась тем, что и его отец был её клиентом… Что пережил Олег? Он ведь не стремился поделиться переживаниями, только факты, скупо несколько голых фактов… И становятся, в свою очередь, отцами Димки да Олеги…

А начиналось всё просто. Та, самая первая обезьяна взяла в руки камень не просто так, а для того, чтобы от беспомощной обиды на более сильного зверя наказать собственного ребёнка. Выместить злость. Вот тебе и вся борьба Добра со Злом. Начало всех начал. Вернее, не совсем так. Первым мотивом к хватанию камня было научить своего ребёнка отбиваться от диких зверей. А от “научить” прямая дорога к “проучить”, а там уж, конечно, рядом и “наказать”.

Опять не туда заносит, — плача думала писательница Н. Надо как-то выходить из этого. До чего же подлая штуковина — это наше человечество. Вся история — потоки крови, сплошная подлость и избитые детские тельца… И выбитые мужскими пятернями скулы женщин… И гневная любовь мужчин… Плохо дело… Не выйдет страшная месть… Плохо пахнет… Это не месть, а дерьмо какое-то… бесконечная спираль обид и местей…

А в самом начале у самых первых родителей было два сына, один из которых убил второго… Тот, убитый, не оставил детей, не успел… Следовательно, все мы являемся наследством второго? И в каждом из нас заложены гены завистника-убийцы?

Н вернулась к компьютеру, стёрла прежнее название и вывела:

Беличье колесо для потомков Каина

Print Friendly, PDF & Email

3 комментария к «Лиля Хайлис: Страшная месть, или Размышления у компьютерного экрана»

  1. Ю.Х. — А собственно говоря… У Николая Васильевича своя, у меня — своя, тоже должна быть страшной. Никакой чёрной магии, никаких отрубленных рук, никаких вампиров с вурдалаками… Или, наоборот, взять да и понапихать туда… И вампиров, и оборотней, ещё шпионов, маленькая рыбка съела большую… О! — лицо Н. скривилось в саркастической улыбке. — Пришельцы из параллельной вселенной… А пуркуа бы и не па… Все о пришельцах, и мы о пришельцах… С миру по нитке, глядишь, рассказец выйдет, а то и повестушка… С чёртовой тучей пришельцев…
    Поднатужился Хемингуэй и запустил на несколько страниц чучело собачки…
    Что позволено Хемингуэю, за то меня…
    Н вернулась к компьютеру, стёрла прежнее название и вывела:
    Беличье колесо для потомков Каина
    — —
    В.З.- Независимо от того, что написано в «матчасти», вполне очевидно, что Всевышний допустил серьёзную ошибку, дав начало допотопному человечеству всего от одной пары особей, созданной им непосредственно. На самом деле то человечество пошло вообще от одной особи — от Адама, так как Ева, созданная из его ребра, очевидно, переняла все его гены…
    :::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
    Что позволено Хемингуэю, не положено потомкам Каина…
    «А в самом начале у самых первых родителей было три сына» — Каин, Авель и Шейт (Сиф).

  2. Исраэль Дацковский 20 марта 2020
    Учите не только художественную литературу, но и матчасть, основу знаний о мире.
    —————————————————————-
    Независимо от того, что написано в «матчасти», вполне очевидно, что Всевышний допустил серьёзную ошибку, дав начало допотопному человечеству всего от одной пары особей, созданной им непосредственно. На самом деле то человечество пошло вообще от одной особи — от Адама, так как Ева, созданная из его ребра, очевидно, переняла все его гены. Очевидно также, что сколько бы сыновей, хороших или плохих, не было у первой пары, женились они на своих сёстрах. И такое кровосмешение ни к чему хорошему привести не могло, сейчас это ясно любому школьнику. И не привело. Когда Всевышний это понял, то уничтожил всё то человечество, потопив всех, словно слепых котят. Но и для разведения послепотопного человечества Он оставил всего лишь одно семейство. Это не на много лучше, чем наследство от одного Адама; проблемы испорченности людей это также не решило. Игнорирование законов наследственности, установленных Им самим, привело к тому, что мы имеем известную нам трагическую историю человечества, в том числе (если уж не в первую очередь) и преданных Ему евреев.

  3. «А в самом начале у самых первых родителей было два сына»
    —————————————————————-
    Учите не только художественную литературу, но и матчасть, основу знаний о мире.
    Берешит 4:25 описываки рождение третьего сына первой пары — Шета (или Шейта в ашкеназском произношении).
    А Берешит 5:4 сообщает, что Адам еще родил сынов и дочерей.
    Так что базовая пара — одна, а линий их потомков — много кроме Каина.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *