Ася Крамер

Язык мой, друг мой…

Скажите, кто не переживает за сохранность русского языка, не болеет душой за его благополучие? Разброс «болельщиков» здесь огромен: от Жириновского, который при всем своем клоунстве, тем не менее, каким-то образом формулирует подспудные желания немалой части российского общества, до русскоязычных иммигрантов во многих странах. И внутри этого спектра мнения самые разные — от «запретить и не пущать» до «да пускай жывет как хочит, на то он и МРЯ — могучий русский язык!»

Эти злободневные заметки начнем с того, что нам ближе, — с нас самих.

«Мы должны сохранять чистоту русского языка! — уверял меня один читатель, когда видел в «русской» газете слово foreclosure или, того хуже, русскими буквами, «крайм». — Это, если хотите, наша миссия!» Так строгие родители не разрешают своему «дитяти» водиться с ребятами из соседнего двора, чтобы не нахватался какой заразы.

Сразу захотелось возразить, что нам никто не давал такого поручения — «сохранять чистоту», и мы сами не подписывались под подобным обязательством! Сохранять богатство — да! Изымать из расщелин времени забытые прекрасные глаголы и волнующие своей поэтикой прилагательные — трижды да! Не гнушаться при этом некоторыми новейшими веяниями — почему бы нет? Но борьбу за «чистоту» оставим дуэньям с оттопыренными мизинцами.

Конечно, это шутка, но если серьезно, то потуги сохранить языковую «праведность» нереальны, да к тому же еще и забавны своим наивным желанием идти наперекор времени и обстоятельствам.

Впрочем, единственную пользу из таких попыток удается извлечь: можно с точностью до нескольких лет определять время и «волну» приезда.

Послереволюционное поколение говорили: « Папенька изволили откушать», чем умиляли слушателей из другой эпохи и другой страны обитания.

Поколение, чья молодость и профессиональная работа со словом пришлись на советские семидесятые, характеризуются тяготением к словосочетаниям «слагаемые успеха» и «молодой задор», а также дикой боязнью личного местоимения «я» — оно считалось нескромным и заменялось безличным глаголом: подумалось, захотелось, думается.

Речь жителя метрополии конца девяностых вы без труда распознаете по отметинам «как бы» и «да?» Последнее завершало почти любую фразу и, хоть и сопровождалось вопросительной интонацией, означало утверждение. Русские эмигранты так часто заканчивали свои фразы этим «да», что оно вошло в американский сленг — означает какую-то странность, с которой в разговор лучше не соваться.

Но даже без этой эмигрантской самоконсервации — можно ли «сохранить чистоту русского языка»? Эту сомнительную задачу может поставить перед собой только тот, кто не очень хорошо понимает природу языка.

Мы часто слышим, что язык — это живой организм. Но что это означает? Вот врачи например, уверяют, что если организму нужен кальций, он его возьмет — из зубов, из волос, но пополнит нехватку. Точно так и с языком. Недостающее — восполняет. В чем же нехватка у русского языка?

Во-первых, нахождение в течение многих десятков лет за «железным занавесом» предохранило язык от естественных заимствований. А те, что проникали, выжигались каленым железом как зловредные симптомы «преклонения перед Западом».

Во-вторых, язык был лишен множества назывных существительных — это то, чем богат английский: бессчетное количество предметов, явлений и результатов их взаимодействия имеют конкретные названия. В русском вы найдете много описательных слов, но недостаточно конкретных, назывных. Попробуйте перевести на русский слова appointment, entitlement, и вы поймете о чем речь.

Да тот же упомянутый выше foreclosure. Означает это слово по словарной трактовке «лишение права выкупа заложенного имущества». Непонятно и общо? Хорошо, скажите так: «угроза потери дома из-за того, что сумма кредита оказалась больше сегодняшней стоимости недвижимости». Длинновато… Тогда напишите «foreclosure» — и забудьте об этом! Станет понятно и пользы больше. А то будет как с одной бабушкой. Она долго искала в американских магазинах аммиак из какого-то «русского» совета, а оказалось, что здесь это «аммония».

Но главный вызов времени не в этом. Тут мы плавно переходим на российское поле. Вызов — в новых технологиях, которые весь мир с благодарностью берет вместе с языком авторов, т.е. Америки. Так же как латынь была языком католического христианства, как итальянский звучал как язык музыкального мира, так английский язык — это язык компьютерной эры, и ничего с этим поделать нельзя. Да и не нужно.

Недавно прочла забавный рассказик, в котором приведен «волапюк» русского компьютерщика. Там надо было «поэкслюдать тулзы» и «залогать ворку» — обхохочешься! Да ведь не от хорошей жизни они, бедолаги, так говорят — от безысходности. Некоторые российские компьютерные компании в патриотическом порыве перевели термины на русский. Получилось еще хуже. Все эти «откройте папку», «выберете опцию настройки», «нажмите клавишу предпочтений»… мрак! Надо в уме перевести это на английский, чтобы понять, о чем идет речь! Чем быстрее русский язык впитает в себя новшества, тем быстрее запустится в России этот вожделенный прогресс «а-ля Сколково» и иже с ним.

Согласна, очень смешно и даже нелепо звучат русские окончания у английских терминов. Но так формируются все новообразования, поэтому по-русски мы говорим «телеграммы» и «туалеты», «шоколадки» и «рюкзаки», «кухни», «галстуки», «лейтенанты», «цивилизация», «цивильный», — это все иностранные слова с русскими суффиксами и окончаниями. Тут просто чья возьмет: или это все еще будет «волапюк», или термин войдет в русский язык, и появится, например, глагол «гуглать» — в англоязычном мире он появился, и никто не закатывает по этому поводу истерики. You have to google this — так говорят даже дикторы американского телевидения. Название компании GOOGLE стало глаголом, который олицетворяет новую эру в поиске информации. Он оказался незаменяем и потому востребован. (Хорошо еще, что компания YAHOO не вышла на тот же уровень!)

С технологическими терминами, кажется, все ясно. Но лингвистов пугают какие-то сумасшедшие темпы появления неологизмов, пугает связанная с ними (или не с ними?) безграмотность, пугает уголовная «феня», вползающая во все сферы жизни. Это уже совершенно другая история.

Язык — он ведь как зеркало. Отражает то, что в обществе происходит. Бороться с жаргоном административными мерами — это все равно что зеркало лишний раз протереть, чтобы отражение «покрасивше» было. Криминальный мир обосновался на вершине российского общества, ножки свесил и диктует. И если «успешные» и «крутые» говорят «забить стрелку», то и молодая поросль будет так говорить. Се ля ви.

Недавно прочла «Крестьянин и тинейджер» — книгу Андрея Дмитриева, получившую в этом году премию «Русский Букер» («Тинейджер» обозначился в названии, но не в словаре. В словаре русского языка только-только появилось слови «пейджер»! В то время, как это устройство уже пятнадцать лет, как выброшено и напрочь всеми забыто. Но официальные словари — дело медленное, с ними трудно, а без них — совсем плохо. В России ведь как: нет в словаре — значит употребление незаконно, можно и по шее от начальства схлопотать!)

Так вот, в повести Дмитриева уехавший в город сельский мужичок усиленно входит в реальность через новояз. Письма его на деревню другу и словесные извержения-монологи восхитительны: поток неглубокого сознания через «новомодные словечки» вскрывает всплески драматизма и даже трагизма.

«Тут Вова умолкал, мрачнел и, оглянувшись, принимался вновь выкрикивать своими новыми словами непонятное: о жизни гребаной, в которой утром клево, вечером — голимо, и о туфте, которую тебе любой убогий крендель берется впарить по пять раз на дню, и о совковых чмо в отстое (“…ты бы попробовал оформить регистрацию, ты бы побегал сам за всеми ксивами и подписями: без этой лажи весь твой бизнес вне закона, тут нары светят или крыша неподъемная, без вариантов, а то и от бычар книфт под микитки!..”), и о пинцете полном, который должен был настать — и он настал! — после того как все эти крутые вместе с лузерами гуляли по буфету, скупая пачками эти туфтовые бумажки гэкэо, и облажались с ног до головы …с чем мы их всех и поздравляем: пинцет, трындец и обостратушки!»…

Поначалу показалось, что Дмитриев замахнулся на новую тему — на изучение роли слова в современных условиях. Ведь оно, сегодняшнее, воплощает в себе саму «мерзость запустения» и одновременно преодолевает ее, втискивая юнцов и тех, кто уже постарше, в мир техногенных и иных преобразований. Но автор тему не осилил и забросил на корню. А жаль…

Между тем, в Российскую Госдуму внесен законопроект, позволяющий штрафовать граждан на сумму от 2 тыс. до 2,5 тыс. рублей за употребление иностранных слов, если в русском языке есть общеупотребительные аналоги.

Предложенные группой депутатов от ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским поправки в закон «О государственном языке РФ» «в части защиты русского языка» предполагают наложение санкций в том случае, если нарушение норм современного русского языка произойдет при публичном распространении информации».

Вот это знакомо! Каленым железом! А также поганой метлой! (Кстати, уберите из своего меморандума слова «санкции», «информации», «публичное» да и несколько сотен других).

Читателям будет интересно узнать, что не только в России это происходит. В Польше тоже есть одна организация — Академия языка называется. Тоже любит «каленым железом повыжечь все иностранное. Я прочла недавно, что баскетбол, который во всем мире баскетбол, в Польше надо называть кошекувкой. А футбол — это пилку ножна. А автомобилист ездит на самоходе. Точнее, даже на самохуде. Каждому слову, пришедшему из другого языка, патриоты-академики придумывают польский аналог. Они тоже борются за «сохранность», а на самом деле поступают как самые настоящие языковые костоломы и мародеры…

Потому что язык в этих случаях не богатеет, как представляет себе доморощенное языкознание, а беднеет.

Впрочем, как мы уже убедились, языковый организм недостающее — возьмет. Он будет впитывать, ассимилировать, русифицировать иностранные слова и будет делать это гораздо быстрее, чем чиновники от языка внесут то или иное слово в словарь. Так что тем, кто привык свое словотворчество с опаской проверять по Ожегову или по Далю с Розенталем, — трудновато придется: им нужно будет ходить по нехоженому полю неологизмов. И самому день за днем заниматься словотворчеством — отделять зерна от плевел.