Лев Сидоровский: Художник из блокады

 205 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Заслуженный художник России, он никогда не ездил по белу свету и даже ни разу не покидал питерские пригороды (ах, как пронзительно в чёрно-белых гравюрах воспел разноцветье нашей природы!), но зато вовсю путешествовали его творения…

Художник из блокады

Именно тогда возникли первые гравюры Андрея Ушина

Лев Сидоровский

Я ЛЮБИЛ бывать в его мастерской, где всякий раз оказы­вался «в плену» у… родного города. Потому что здесь — на рисунках, линогравюрах, ксилографиях — меня «ок­ружали» и Невский проспект, и Дворцовая площадь, и Медный всадник… Еще нес­колько листов — и я попадал на тихие улочки, на набережные сонных каналов, где всё проникнуто лиризмом, омыто поэзи­ей… Новый лист — и уже вонзались в небо заводские трубы, стремительно бежали провода, и поднималось над утренним го­родом какое-то яростное солнце…

Но прежде всего меня здесь тянуло к совсем другому: аэростаты над Петропавловкой, дети и женщины спускаются к Неве за водой, мимо надолбов бойцы идут к пе­реднему краю… Блокада. Именно она явила миру талант Андрея Ушина…

* * *

И ОТЕЦ — Алексей Алексеевич Ушин, и дядя — Николай Алексеевич, которого в семье звали «Кока», были отличными художниками (достаточно вспомнить их превосходные иллюстрации к «Тысяче и одной ночи», удостоенные в Париже золотой медали), так что с самого раннего детства мальчика окутывала милая творческая атмосфера. Взрослые постоянно требовали, чтобы он рисовал, играл на рояле, учил иностранные языки, и очень было трудно заниматься всем этим, когда приятели за окном гоняют мяч. В общем, в те годы ковырял штихелями дощечки не очень охотно…

А потом началась война…

Отца и дядю на фронт не отправили, потому что с группой художников выполняли здесь разные «военные» задания: выпускали листовки, плакаты, занимались маскировкой различных объектов… Как раз в день, когда Андрею исполнилось четыр­надцать, 8 сентября, вокруг города сомкнулось блокадное кольцо…

Из его блокадного дневника:

«2.IV.42. Костя, наш сосед по дому, принёс горсть сушё­ного лука. Сегодня были две тревоги. Я был на улице и видел бой в воздухе. Немцы удрали быстро. С утра в убежище качал воду и таскал песок на крышу».

«12.V.42. За это время в нашем доме произошли большие перемены. Умер Кока — 6 апреля, бабушка — 10 апреля, папу мы взяли из госпиталя 15 апреля. У папы сильные отёки, а лекарство «маркузан» нигде нет и не достать…».

«15.V.42. Папа и мама сидят на кровати, у «буржуйки», ждут чайника. Завтра будем есть. Скорее бы».

«17.V.42. Мама работает, как вол, даже, наверное, боль­ше. Целый день таскает воду и стирает».

«19.V.42. Ходили за «маркузаном», видели ракеты над заводом, ночью был налёт. Мама очень боится бомбардировки, а я не боюсь».

«20.V.42. Сегодня умер папа от голода. Сволочи…».

***

ТАК Андрей у мамы, Антонины Севастьяновны, и маленькой сестрёнки Олечки остался единственным мужчиной. В августе сорок второго четырнадцатилетний «мужчина» получил мобилиза­ционное предписание: «Вы призваны для несения службы по за­щите города Ленинграда от воздушных и химических нападений немецких захватчиков и противопожарной охране жилых домов и общественных зданий…» А на другой стороне: «На тебя возло­жена почетная обязанность защиты родного города от бандитских разрушений врага. Будь достойным звания Ленинградца. Строго выполняй все указания командования МПВО…» И вот это самое МПВО назначило мальчика комендантом микрорайона. В обязанности юного коменданта входило следить за тем, чтобы на чердаках всегда имелись ящики с песком, чтобы на этих ящиках в исправности лежали щипцы для хватания зажигалок, чтобы при пожаре не было паники, чтобы в бомбоубежищах соб­людался порядок.

«А ещё заколачиваю окна у всех умерших за зиму и уехав­ших. У нас в доме умерло от голода 250 человек. Недавно бомба попала прямо в стадион им. Ленина, от него теперь ничего не осталось…»

И воду из подвалов выкачивали, и зажигалки тушили, и родных хоронили… К тому же позже Андрей вместе с декоратором Зандиным восстанавливал декорации для Театра оперы и балета имени Кирова…

Мальчик очень старался, а душу теснили воспоминания… Например, как однажды, еще в первую блокадную зиму, шел че­рез Дворцовую площадь к отцу в госпиталь. Сверкало солнце, искрился снег, небо было высоким и синим. Маль­чика стремительно обогнал матрос. Вдруг — обстрел, и Андрей прямо перед собой видит: по спине матроса, его чёрной шине­ли, расползается большое и — в свете яркого солнца — еще бо­лее чёрное пятно. И матрос оседает на снег. Еще секунду на­зад мчался такой живой — и всё!.. В другой раз только вышел из дома, устав от мрака и мёртвой тишины, как вдруг ветер принёс прямо-таки невероятный запах свежего хлеба. Навстречу семенила худущая лошадёнка, запряжённая в дровни, на которых два краснофлотца — в чёрных шинелях и шапках с опущенными ушами — везли хлеб в булочную, расположенную за углом… И тут — снаряд! Откуда? Ведь было очень тихо и спокойно. Преж­де, чем этот грохот долетел до Андрея, пропали и лошадка, и дровни, и матросы. Когда дым рассеялся, мальчик подошёл к воронке и с ужасом глянул туда, где ничего уже не было. Только запах — нет, не свежего хлеба, а горелого тротила…

Как-то обходя свой «объект», то есть — собственный дом, мальчик зашел в квартиру, где умерли все:

«Комнаты были пусты, окна выбиты, тьма, пронзительный мороз и жуткая безмолвная тишина. И вдруг я услышал шелест. Это был высохший, умерший цветок, листья которого от сквоз­няка зашевелились. И вот этот громкий и мёртвый звук я за­помнил навсегда…»

Как и все в их доме, ходил за водой на Малую Неву. С трудом спускаясь по ледяной горке к проруби, так уставал, что сил смотреть по сторонам не оставалось:

«Было одно желание — каким-то образом, с Божьей по­мощью, забраться на гору и донести, не пролив, воду. Но вес­на всегда вселяла надежды, даже и тогда. Я остановился и подставил лицо тёплым, ярким лучам солнца. Дул свежий ветер с залива, и по Малой Неве плыли бревна, доски. У берега сто­яли барки, и доски с брёвнами застревали. Среди них оказался труп солдата (в форме, которая была разорвана во мно­гих местах, и в этих местах солдат был облеплен корюшкой). И, тем не менее, брали воду. И никаких эпидемий не было. И ужаса и страха уже не было…»

* * *

В ИХ старый дом, на углу 2-й линии Васильевского остро­ва и Малого проспекта, попал фашистский снаряд. Добрый, род­ной дом — и вдруг разворочен! Мальчик был потрясён:

«Прежде наш «Дом с башнями» стоял незыблемо, и я был уверен, что с нами ничего не может случиться. Мы не ходили в бомбоубежище, оставались в нашей крепости, а когда это прои­зошло, я понял, что и у дома иссякли силы… Никогда не за­буду, что именно в этот день я впервые подошёл к столу отца. Очень тяжело было увидеть с детства знакомые вещи: маленькое круглое зеркальце, лупу, штихтель, кисти, запасы бумаги, перья, доски, пастель, акварель, гуашь… Пе­режив столько горя и потерь, я вдруг вновь оказался в прош­лом, и вернулось ощущение прежней жизни. И тогда я понял, что спасение заключается в том, чтобы продолжить дело отца и дяди…»

В этот же вечер мальчик взялся за карандаш… А потом на старой пальмовой дощечке, одной из немногих, которые ос­тались от отца, вырезал гравюру: буксир и барки на Малой Не­ве. Их дом — как раз у Тучкова моста, и весной, когда смолят барки, оттуда идёт удивительный запах: пахнет и водой, и шпаклёвкой, и варом… Даже в блокаду. Андрей это чувствовал, и хотелось вот это ощущение торжествующей жизни как-то выразить… При свете коптилки часами, не разгибаясь, резал и резал упругое дерево. Приходилось трудно, потому что пальцы были обморожены — на всю жизнь следы остались… По­том возник другой сюжет, третий…

«Гага (младшая сестра Оля — Л. С.) всё время грызёт ка­рандаш и требует еды. А еды-то нет. Рисовал ночью. Зажёг свечку и делал набросок. Руки болят: как я их отморозил, так всё и не проходят…»

Пальмовых дощечек было мало, поэтому обычно, сделав несколько оттисков, плескал на цементный пол в ванной комна­те немного драгоценной воды, посыпал песком и ногой шлифовал дощечку для новой работы. Снова резал и снова шлифовал…

И наступил день, когда он запечатлел резцом салют в честь снятия проклятой блокады. А потом другой — в День Победы!

И лишь один рисунок так и не стал гравюрой. Вешали немцев, которые обстреливали город с Вороней горы, однако юный художник, при всей ненависти к фашистам, не нашёл в себе силы увековечить в искусстве этот акт справедливого возмездия…

* * *

В ИЮНЕ 1943-го получил медаль «За оборону Ленинграда», в июле 1945-го — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Когда в 1944-м возвратилась из эвакуации СХШ (Средняя художественная школа при Академии художеств), продолжил учебу под приглядом впоследствие очень знаменитого Андрея Андреевича Мыльникова, который талант своего питомца оценил сразу. Чу­дом, благодаря парному молоку от коровы Дочки (Андрей оборудовал ей стойло в чьём-то бывшем гараже на Малом проспекте) справился с зара­ботанным в блокаду туберкулёзом. Потом отслужил в армии…

И скоро мы узнали великолепного художника, посвятившего свой дивный дар родному городу. (Если иллюстрировал класси­ку, то тоже прежде всего выбирал именно Петербург Достоевского). Но всё-таки его главной темой стала блокадная эпопея. Когда я спросил Андрея Алексеевича, почему, например, в книге Михаила Дудина «Песня Вороньей горе», посвящённой высоте, ко­торую наши солдаты героически штурмовали, на гравюрах — снова блокадный город, художник вздохнул: «Но ведь с этой самой высоты фашисты били по Ленинграду, и, значит, штурмуя её, бойцы прежде всего думали о нём…» А сам Дудин про Ушина сказал так: «Его гравюры, посвящённые блокаде, — это своеобразная летопись памяти души художника, памяти о дороге к свету, к салюту Победы».

Заслуженный художник России, он никогда не ездил по белу свету и даже ни разу не покидал питерские пригороды (ах, как пронзительно в чёрно-белых гравюрах воспел разноцветье нашей природы!), но зато вовсю путешествовали его творения: от Польши — до США, Японии, Аргенти­ны, Бразилии, Перу, Австралии… Был удивительно скромен, больше всего любил бродить по городу с карандашом и блокнотом («Иду сегодня мимо решётки Летнего сада — она в дождевых каплях, завтра — опушена инеем. Ленинград неисчерпаем, всегда его воспринимаю с каким-то детским восторгом»), обожал концерты в Большом зале филармонии… Очень щедрый человек, он презентовал мне много линогравюр с тёплыми дарственными надписями, и потом я в «Смене» и в «Невском времени» ими иллюстрировал свои «блокадные» материалы. Вот и здесь, рядом с моим фотопортретом художника — тоже такая его миниатюра.

Как грустно, что 30 августа 2005-го года Андрея Алексеевича Ушина не стало…

Андрей Алексеевич Ушин, 1985. Фото автора
«На улице. Зима 1942-го»
Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *