Лев Сидоровский: Вспоминая…

 558 total views (from 2022/01/01),  3 views today

Мне повезло: в 1971-м посмотрел у них «Гамлета» с Ольбрыхским в главной роли, а тогда, в 1980-м, — яркое действо под назва­нием «… и Декамерон» по Боккаччо в инсценировке и по­становке Ханушкевича. Сразу после спектакля, воспользовавшись приглашением художественного руководителя, я пришел за ку­лисы…

Вспоминая…

О Лолите Торрес, Ираклие Тоидзе, Адаме Ханушкевиче и о празднике Песах

Лев Сидоровский

26 МАРТА

«ВОЗРАСТ ЛЮБВИ — НА ВСЮ ЖИЗНЬ!»
26 марта 1930 года родилась Лолита Торрес

ВСПОМИНАЮ, как в середине 50-х всю нашу страну, «от Москвы до самых до окраин», охватила «лолитомания»: девочек называли «в честь Лолиты», прически делали — «под Лолиту», одевались — тоже «под неё». Причем столь редкое для тех не­романтических времен сие экзотическое имя обрело невиданную популярность отнюдь не в связи с сексапильной нимфеткой из набоковского романа (он тогда находился под строжайшим сек­ретом как сотрясающая нравственные основы социализма порну­ха), а в честь обворожительной аргентинки Лолиты Торрес, ко­торую мы открыли для себя в «Возрасте любви»!

Да, милый, со вкусом поставленный в далекой Аргентине фильм, где всего оказалось в меру — и остроумия, и мелодра­матизма, наверняка не вызвал бы тогда столь бурного ажиота­жа, если бы не героиня и ее песни. Эти песни и сегодня зву­чат во мне: огненная «Коимбра» — про студенческий город у моря, где живут прекрасные молодые люди; шутливо-кокетливая «Чулома» (а «чулома» по-испански значит «проказница»); грустная «Не смотри больше на меня…» Думаю, тот невероят­ный ажиотаж красавица-певунья с латиноамериканских берегов вызвала у нас еще и потому, что ее фильм пришелся на после­военное время, когда наша страна после стольких страданий особенно (как иссушенная земля — в дожде) нуждалась в таких вот очаровательных мелодиях…

Прошло почти четверть века, и в 1977-м я снова увидел ее — но не на экране, а «живьём». Причем за прошедшие годы Ло­лита умудрилась сохранить свой удивительный шарм. Она опять, уже на сцене, пела свои знаменитые песни. Точнее, не только их пела, но и «играла», танцуя, виртуозно владея мантильей, отлично управляясь с кастаньетами или прищелкивая пальцами так искусно, что казалось — они сами превратились в кастань­еты!

* * *

ПОТОМ, предварительно сговорившись о встрече, пришел я в отель, где вместе с Лолитой меня поджидали ее дочки — Ан­хелика и Марианна… Не зная, как выразить восхищение, опус­тился перед ней на колено, поцеловал руку и молвил, что сеньора Торрес возвратили меня в юность и что сама-то сень­ора как-будто с юностью так и не рассталась…

Она рассмеялась:

— О-ля-ля! Наверное, важно уметь сохранить в себе дух молодости… Меня любят муж, дети, друзья, и это, очевидно, помогает ощущать себя молодой… Но только не подумайте, что в моей жизни все совсем уж гладко, что в ней не бывает пере­живаний. Увы, чувство горечи мне тоже знакомо…

В ее «люксе», как помнится, было совсем не жарко, акт­риса зябко куталась в плед, и я пробормотал:

— Лолита, дорогая, наверное, в стылом осеннем Питере Вам неуютно?

Она усмехнулась:

— Конечно, климат здесь немножечко прохладный, но ле­нинградцы принимают меня с такой теплотой, что никакие хо­лодные ветры ничего не значат… Вы, как и все, называете меня Лолитой, но скажу по секрету, что настоящее мое имя — Беатрис. А Лолиту «придумал» мой дядя Эктор, когда на семей­ном совете выбирали для меня звучный, «испанский» псевдоним. Лолита — это же уменьшительное от испанского имени Долорес, которое, в свою очередь, представляет собой усеченное Мария де лос Долорес, что означает «Богоматерь скорбящая». Ведь мои предки — выходцы с Пиренейского полуострова. И песни мои — тоже по большей части не южноамериканские, а испанские…

С какого же возраста этим псевдонимом актрисе довелось пользоваться? Оказывается, с очень юного:

— Я родилась в семье, наполненной творческой атмосфе­рой: папа руководил драмтеатром, мама пела, и мне уже в семь лет довелось выступать с народными танцами… Когда исполни­лось десять, меня привели в школу классического танца, кото­рой руководил знаменитый Луис Сандрини. А через два года вместе с Сандрини снялась в фильме «Превратности судьбы». Впрочем, еще до этого дебютировала в труппе отца… Образо­вание продолжила в Национальной консерватории по классу пе­ния и танца. Затем — после фильмов «Девушка с огоньком» и «Возраст любви» — узнала, что такое шумный успех. О «Возрас­те любви», хотя было еще много других киноролей, вспоминаю с особым чувством: ведь благодаря этой картине стала известной далеко за пределами своей страны, вот и в вашем Советском Союзе…

Тут я напомнил, что в прессе, между тем, не раз сообща­лось, будто ее отец все же был против того, чтобы дочь стала актрисой. Может, Лолита Торрес своим детям тоже не посовету­ет идти по маминому пути? Она уточнила:

— Газеты все перепутали. Отец желал, чтобы я была ли­бо хорошей актрисой, либо вообще не связывалась с искусс­твом. Потому что в искусстве середины не существует. Мой отец прекрасно рисовал, играл на гитаре, пел, был мне большим другом и самым строгим критиком… Теперь — о моих де­тях: двадцатилетний Сантьяго решил стать врачом; Анхелика (ей на днях исполнится семнадцать) обучается классическому танцу; Мерсело и Марианна занимаются в колледже; а Диего по­ка дома, ему только семь лет… У детей хороший слух, непло­хие голоса, но это не значит, что они обязательно пойдут по моим стопам. Если же кто-то выберет мою профессию, препятс­твовать не стану, потому что уверена: люди счастливы лишь тогда, когда делают то, что им нравится…

Я не мог сдержать изумления: как же сеньоре Торрес уда­ется совмещать эти две трудные роли — успешной актрисы и ма­мы пятерых детей? Ведь наверняка приходится часто уезжать из дома… Она вздохнула:

— Стараюсь уезжать на короткий срок и, к радости ребя­тишек, непременно беру их с собой, хотя бы двоих… А вооб­ще-то большую часть времени провожу дома, и детям это нра­вится тоже…

Разговор зашел о том, что Лолита успела повидать на невских берегах:

— И Эрмитаж, и Петропавловскую крепость, и Исаакиевский собор, и фонтаны Петродворца, хотя их, увы, уже отключили… Я много ездила по свету, достаточно повидала разных городов, но ваш полюбила больше всех других. И это вовсе не дежурный комплимент, а правда. Северная Венеция!.. Нет, это гораздо лучше, чем Венеция, величественнее. На невских набережных, куда ни кинешь взор, — сердце замирает от восторга… А Ан­хелике и Марианне особенно понравился балет. Завтра опять идут — на «Ромео и Джульетту»…

— Сеньора, — спросил я, — что для певицы самое важное?

— Самое важное?.. Нет, не хороший голос (хотя он, ес­тественно, нужен) и не яркая исполнительская манера (хотя если она есть, то это тоже не лишнее). Самое важное, чтобы песня жила вместе со мной, во мне, чтобы мы с песней были одним целым. Чтобы слушатели сразу ощущали мою радость и мою боль, и чтобы это становилось их радостью и их болью…

В ответ на мои слова про то, как очень трогательно Ло­лита вместе с залом поёт «Коимбру» и «Чулому», улыбнулась:

— Мне это дорого тоже, однако жаль, что ваши зрители знают в основном мои песни только из «Возраста любви» — ведь я снялась в тридцати картинах…

Она пела и на русском — «Подмосковные вечера», «Очи чёрные». А вот разговаривать так и не научилась:

— О-о-о, ваш язык такой трудный! Выучила только это: «спасибо большое», «здравствуйте», «хорошо», «ну, поехали», «моё сердце — Ленинграду»…

Продолжает ли сниматься?

— Увы, сейчас нет… Жду хорошей, умной роли. Если ар­тист не может сказать своей ролью ничего нового, ничего важ­ного, зачем ему говорить вообще?

Предложил ей пофантазировать: сеньоре предлагают высту­пить в дуэте с любым певцом мировой эстрады — кого предпоч­тет? Она от удовольствия аж зажмурилась:

— Очень заманчивое предложение. Пожалуй, Фрэнка Синатру или Шарля Азнавура… Только еще неизвестно, нужна ли я им…

Тут я бросил реплику: мол, на сцене песня и танец для Лолиты Торрес неразделимы, а из танцев, пожалуй, самый люби­мый — танго… Она улыбнулась:

— Ну конечно. Ведь я же — настоящая «портенья» (так у нас называют коренных жителей Буэнос-Айреса), а это значит, что я буквально не могу жить без танго. Знаете, для меня танго — как первая любовь: оно никогда не покинет моего сердца. Да, я могу сравнить танго и со снежным обвалом, и с солнечным лучом, проскользнувшим сквозь туман, и с улыбкой только что проснувшегося ребенка…

— Судя по всему, сеньора, — говорю на прощанье (получив — о-ля-ля! — приглашение «посетить Буэнос-Айрес»), — возраст любви Вас не покинет никогда: любви к жизни, к людям, к ис­кусству… Она в ответ кивает:

— Да-да! В вашей стране ощущаю это еще острее. Просто потрясает: оказывается, меня помнят и знают зрители, видев­шие практически единственный фильм с моим участием почти двадцать пять лет назад, помнят в стране, которая от Арген­тины находится так далеко… Чем ответить на такую постоян­ную симпатию? Только взаимной любовью… Пусть и у меня, и у вас всех возраст любви продолжается всю жизнь…

* * *

К ВЕЛИКОМУ огорчению, ее творческая жизнь из-за тяжелой болезни сердца оказалась совсем не длинной. А свой земной путь Лолита закончила 14 сентября 2002-го, когда ей было семьдесят два…

Сейчас самый известный из ее детей — младший, Диего Торрес: популярный исполнитель латиноамериканской поп-му­зыки. Марианна тоже стала актрисой. И старший, Сантьяго Бурастеро (его отец, первый муж Лолиты, погиб в автокатастро­фе), некоторое время назад выступил с концертами на невских берегах, ис­полнив страстные сентиментальные танго. Их очень любила его мама, незабываемая прелестница из «Возраста любви», которая под небом милого своего Буэнос-Айреса, на кладбище Чакарита, в «Пантеоне актеров», обрела вечный покой…

Лолита Торрес — в фильме «Возраст любви» (1953-й).
А такой я её — с дочерьми Анхеликой и Марианной –
почти четверть века спустя (в 1977-м)
запечатлел в Ленинграде.
Фото Льва СИДОРОВСКОГО

* * *

27 МАРТА

ПРОВОЖАЛА СЫНОВ В БОЙ…
В этот день родился
создатель великого плаката
Ираклий Моисеевич Тоидзе
(27 марта 1902 — 1 апреля 1985)

МОЖЕТ БЫТЬ, дорогой читатель, этот плакат — самый знаменитый в нашей стране…

Седая женщина, а за ней — лес штыков. Женщина смотрит тебе прямо в глаза. Одна рука вскинута высоко, в призывном жесте, в другой — текст военной присяги:

«… Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Рес­публик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я кля­нусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагом…»

Сурово лицо женщины, тревожен и требователен взгляд: наступил грозный час испытаний. «Роди­на — мать зовет!»

Да, этот плакат, как и песня «Священная война», сразу же в сознании народа стал неразрывен с трагическим временем, что зовется Великой Отечественной. Летом 1980-го, в Москве, я пришел к Ираклию Моисеевичу Тоидзе, и старый ху­дожник вспомнил далекий день 1941-го, о котором его друг Константин Симонов сказал просто и точно:

Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года…

* * *

С УТРА 22-го он, как обычно, работал — делал очередную иллюстрацию к «Витязю в тигровой шкуре». Однако рисунок для поэмы Руставели так и остался незаконченным, потому что в мастерскую вдруг вбежала его Тамара: «Война!»… Пораженный и известием, и самим видом жены, художник воскликнул: «Стой так, не двигайся!» и схватился за карандаш. Он смотрел на ее лицо, а в голове сразу возникли чьи-то строки:

Положи мне на сердце ладонь,
Чтобы пело оно и ныло,
Чтобы билось на сотни ладов
И ни разу не изменило…

Кому бы мог сказать так боец? Наверное, матери. Потому что Мать — выше всего сущего… Художник мигом вспомнил и колдовство мадонн Рафаэля, Леонардо, и героинь полотен Де­лакруа, что сражались на парижских баррикадах, и женщин на холстах Ряжского и Дейнеки — каким глубинным пламенем, каким величием духа обжигают их глаза!.. Да, он тоже должен сей­час, немедленно написать женщину, мать, но не просто — мать, а мать–Родину. Как там у Андрея Белого? Сейчас не время све­рять цитату, но, кажется, любимый его (почему-то запрещенный властями) поэт сказал: «Позволь же, о Родина-мать, в раздолье твое прорыдать…» Очень важно, чтобы образ ее, Матери, воб­рал в себя черты всех наших матерей, которые не убереглись от ранних седин, растили для Родины любимых своих сыновей, а теперь вот должны благословить их на смертный бой…

В тот ошеломляющий миг его Тамара, страшно испугавшаяся за детей, с рукой, вскинутой в отчаянном жесте, который она, русская красавица, незаметно для себя переняла у землячек мужа, стала для художника олицетворением всех женщин, моло­дых и старых, которым теперь выпала тяжкая участь — провожать сыновей на войну…

Он смотрел на Тамару, а карандаш уже скользил по бумаге — и вот на листе проступил образ, который потрясает нас и сегодня. И одежда женщины стала алой — как и огненный призыв наверху: «Родина-мать зовет!»

Назавтра художник наклеил плакат на планшет и понес его с Гоголевского бульвара, где тогда жил, на Цветной, в изда­тельство. А через неделю люди увидели эту женщину в алом платье, изображенную во всю огромную стену Центрального те­леграфа, — и остановились, потрясенные. Это была не просто удача художника, потому что плакат являл собой самую суть истинного Искусства, властно соединившего «моё» и «твоё» с неизмеримо большим — с народной судьбой, судьбой Отечества.

Вот какой мощный нравственный заряд смог вместить в се­бе великий образ Матери-Родины…

И, глядя в глаза этой седой женщины, люди невольно под­тягивались: в их сердцах вспыхивал огнь ненависти к гитле­ровским захватчикам, и появлялось желание действовать немед­ленно… Люди уходили на фронт, а над перроном звучало: «Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!..», и провожала в этот сметный бой своих сынов Женщина в алом…

* * *

ИРАКЛИЙ Моисеевич подошел к окну, а за окном, внизу, — улица, которая тогда носила имя Горького, площадь Пушкина, и художник показывал мне рукой на одну стену, другую, третью: «И там был мой плакат, и там, и там… И так — по всей стра­не, ведь тираж-то — целых пять миллионов!» Он вспомнил, что русские считали эту женщину русской, украинцы — украинкой, грузины — грузинкой… Действительно, каждый воспринимал ее очень личностно, очень конкретно, не зря же спустя годы поэт напишет: «И мне казалось, что похожа Родина на тетю Дашу из квартиры пять».

Рассказывают, что в одном тяжелом бою за один наш город увидел боец этот плакат на стене полуразрушенного дома и по­разился: «Моя мама!» А враг, между тем, напирал, и решил бо­ец: «Не оставлять же маму гитлеровцам…» Схватил он плакат, спрятал на груди, чтобы вынести из-под огня, но тут ударила фашистская пуля — сквозь сердце этой женщины прямо в его сердце…

А еще такой случай. Уже спустя много лет после Победы в одну редакцию пришло письмо «от Цибизова Владимира Акимови­ча, ветерана Великой Отечественной войны и ветерана труда»:

«Присылаю вам открытку «Родина-мать зовет!» и фотогра­фию моей мамы Анны Ивановны Цибизовой. Фотоснимок сделан ка­мерой «Турист» в 1941 году. История такая. Мама с утра ходи­ла отоваривать хлебные карточки в булочную. Булочная находи­лась на углу Остоженки и 1-го Зачатьевского переулка. С утра мама стояла в очереди за хлебом. Художник из всех стоящих в очереди выбрал ее позировать в студии. Потом мама мне расс­казала об этом случае. Одета она была в темный халат, подвя­зана шалью светло-коричневого цвета».

Увы, пришлось редакции автора письма огорчить, потому что у женщины с плаката есть совершенно реальный и один-единственный прототип.

* * *

ХУДОЖНИК оставался в Москве и защищал столицу не только оружием искусства: тоже дежурил на крыше, тоже тушил зажи­галки… А выпадала возможность — брал в руки карандаш, и являлись людям все новые яростные листы. И были среди них такие, где опять возникал знакомый образ седой и мужествен­ной женщины — «За Родину-мать!», «Во имя Родины вперед, бо­гатыри!»… И, наконец, пришел желанный майский день, когда он, ликуя, закончил свой последний военный плакат и сверху начертал размашисто: «Героям — салют Родины!»

* * *

КОГДА мы встретились, Ираклию Моисеевичу было уже семь­десят восемь. Четырежды лауреат Сталинской премии, народный художник Грузии, он по-прежнему решительно игнорировал праздный отдых и каждое утро, чуть свет, шагал в мастерскую — к незавершенному холсту, к незавершенному рисунку. Рядом, в той же мастерской, трудился сын Сандро — тоже плакатист. И внук Георгий там же орудовал акварельной кисточкой…

Мальчик показал мне толстенный альбом, куда дед подкле­ил все-все репродукции своих работ. Принцип хронологии здесь сохраняется тщательно, и лишь в одном случае дед его нару­шил, начав альбом тем самым своим плакатом, отнюдь не самым ранним. Потому что этот плакат для художника — часть сердца, самая главная его память о войне:

… Она такой вдавила след
И столько наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы…

И мы (хотя с начала Великой Отечественной, минуло уже не двадцать, не тридцать, а целых семьдесят девять лет, и тридцать шесть из них нет с нами самого художника) тоже всякий раз испытываем острое волнение, снова и снова встре­чаясь глазами с седой женщиной, счастливо открытой талантом Ираклия Тоидзе в 1941-м, 22 июня…

Великий плакат и его создатель, 1980

* * *

«Я — ЗА ТЕАТР ФАНТАЗИИ!..»
27 марта — Международный день театра,
в связи с чем мой рассказ — о встрече
со знаменитым польским режиссёром
Адамом Ханушкевичем

ЭТА ВСТРЕЧА, дорогой читатель, случилась у меня весной 1980-го в Варшаве. Тогда попасть там на спектакль театра «Народовы» было не менее сложно, чем ленинградцу — в БДТ: все места тоже раскупали задолго вперед, и так же, как у нас, люди спрашивали «позосталы билечик» на дальних и ближних под­ступах к Храму искусства, который варшавяне уж давно нарекли «сценой Ханушкевича»… О блистательном пути Адама Ханушкевича завзятые те­атралы рассказывали гостю с невских берегов вдохновенно. Вспоминали, как в начале шестидесятых годов молодой актер, недавно восхищавший варшавскую публику в роли Гамлета, а затем занявшийся экспериментами на телеэкране, вдруг воз­главил театр «Повшехны» («Всеобщий»], что на окраине го­рода, и сразу же осуществил блистательную постановку «Свадьбы» Выспяньского. Затем последовала серия других новаторских спектаклей, после чего Ханушкевич вместе с труппой перебрался в центр столицы, в историческое зда­ние театра «Народовы» («Национальный») — и снова оше­ломляющий успех! Родился коллектив, говорящий во весь голос, наступательный, в чем-то и митинговый. А еще — популярный и массовый. В общем, действительно — народ­ный, действительно — национальный… Назову лишь несколько имен, и ты, дорогой читатель, наверняка поймёшь, какие тут были тогда актеры, ибо многие знакомы нам по кинематографу: Зофья Куцувна, Анна Ходаковска, Анджей Лапицкий, Дани­эль Ольбрыхский, Кшиштоф Кольбергер, Войцех Семен, Та­деуш Янчар… Назову и некоторых авторов, которых здесь иг­рали: Выспяньский, Красиньский, Норвид, Мицкевич, Словац­кий, Фредро, Шекспир. И наши: Достоевский, Чехов, Гоголь, Тургенев — русскую классику Ханушкевич ставил постоянно.

Мне повезло: в 1971-м посмотрел у них «Гамлета» с Ольбрыхским в главной роли, а тогда, в 1980-м, — яркое действо под назва­нием «… и Декамерон» по Боккаччо в инсценировке и по­становке Ханушкевича.

Сразу после спектакля, воспользовавшись приглашением художественного руководителя коллектива, я пришел за ку­лисы, в его просторный кабинет. Хозяин кабинета оказался высок, широк в плечах, но худощав. Помню, в густую шапку черных волос уже вплелась седина… В общении оказался лёгок и удивительно радушен. В общем, ну абсолютно ничего от «мэтра»…

Мой диктофон сохранил тот наш разговор.

— Пан Ханушкевич, ваш те­атр зритель давно уже оце­нил по достоинству. А в ка­кой театр предпочитаете хо­дить вы сами! Какой театр по душе вам?

— Театр фантазии. Театр, где человек через свою фан­тазию возбуждает фантазию мою. Возбуждает через не­обычные, неожиданные, но яс­ные, живые формы — как, например, это делает Юрий Любимов в Театре на Таганке. Ни в коем случае не могу на­звать себя формалистом, од­нако убеждён: без формы нет искусства. Если на сцене только диалоги, то это, изви­ните, уже вовсе не театр, а чтение. Знаете, бывает: выхо­дят на сцену пять или десять актеров и, по сути, просто чи­тают пьесу — когда вижу та­кое, засыпаю…

— То есть в понятие «совре­менный театр» вы», в первую очередь, включаете яркую форму?

— К модным в последние годы бесконечным разгово­рам о «современном театре» я, знаете, отношусь с некото­рым подозрением: часто, ког­да театральному критику не­чего сказать, он начинает жонглировать словами «со­временный», «несовремен­ный»… Лично для меня в по­нятии «современный театр» заключены НОВЫЙ СЛУХ и НОВОЕ ЗРЕНИЕ, а с этим свя­заны, естественно, и НОВЫЕ МЫСЛИ. Новый слух выхваты­вает из мира то новое, что родилось на нашей земле, и сигнализирует об этом нашему уму и фантазии. Ведь театр — это вечное движение, а сов­сем не музей.

— А какой герой на сцене вам наиболее интересен?

— Шут. Только учтите: под словом «шут» я подразуме­ваю вовсе не дурака, это ме­щане так считают. Мещанин всегда боялся шута, потому что тот выводил его на чис­тую воду. Шут — это слож­ный характер. Вспомните хо­тя бы Хлестакова: для меня главное в «Ревизоре» — меч­та Гоголя о новой жизни, по­этому я поставил Гоголя, как Станиславский — Чехова.

— А Чехова, в свою оче­редь, ставите вроде не «по-Станиславскому»…

— Что ж, сам Чехов тоже далеко не во всем был согла­сен со Станиславским: об их расхождениях во взгляде на «Вишневый сад», к примеру, написано очень много. Лично я считаю, что Чехов сочинял сатирические комедии о шу­тах… Да, Чехов, как, впрочем, и Гоголь, — писатели, которых разгадывать и разгадывать. Чехов, как никто, умел иссле­довать человеческую душу, вот почему театр будет обращать­ся к нему всегда.

— И все же ваше утвержде­ние относительно того, что Чехов сочинял сатирические комедии, довольно спорно.

— Я вам скажу даже боль­ше того: он сочинял водеви­ли! И подсказал мне это, меж­ду прочим, сам же Чехов… Однажды, например, Антон Павлович написал своей жене, актрисе Ольге Книппер, отно­сительно постановки «Вишне­вого сада» в Художественном театре: «Четвертый акт, кото­рый должен бы длиться мак­симум 12 минут, у вас тянется 40 минут.,.» Я проверил: этот акт занимает двадцать две страницы машинописного тек­ста. Проделав простое ариф­метическое действие, убедил­ся: Чехов считал, что одну страницу текста нужно играть за полминуты, а это — как раз ритм классического воде­виля. Известно, что Антон Пав­лович и рассказы, и пьесы пи­сал в точных, четких ритмах, в его письмах не раз встреча­ются примерно такие строчки: «Еще подправлю текст с му­зыкальной точки зрения…». С музыкальной! Так вот, драма­тург требует для акта 12 минут, а мы играем это почему-то за 25—30, Представьте-ка себе на минутку, скажем, Серенаду Моцарта, написанную на две­надцать минут, в сороками­нутном исполнении… Да, ставя Чехова, обычно, прежде всего, ищут драматизм, лирику, но сам Антон Павло­вич не уставал повторять, что его пьесы — это комедии, даже водевили. А к водевилю он, между прочим, относился с большим почтением. Вот до­подлинные чеховские слова: «Водевиль, прошу мне пове­рить, это благороднейший жанр, и не каждому удается». Можно вспомнить и Вахтанго­ва, который в 1921 году напи­сал: «Хочу поставить «Чайку». Театрально. Как у Чехова». Жаль, осуществить свой замы­сел Вахтангов не успел… В общем, убежден, что надо внимательно прислушаться к тому, что говорил сам автор, и следовать его мыслям…

— Но все-таки не слишком ли вы в своем спектакле по «Трем сестрам» подчеркнули ироническое начало?

— Да Чехов и не мог отно­ситься к своим героям без иронии! Вот Вершинин, на­пример, без конца твердит о себе: «Я честный, я хоро­ший…» — ну как же можно уважать подобное самолобза­ние? Как Чехов, для которого работа, труд были всегда ос­новополагающей ценностью, мог без иронии относиться к героям «Трех сестер» или «Вишневого сада», которые абсолютно ничего не делают и только длинно и нудно гово­рят без конца об этой самой работе? Убежден, что и в «Ре­визоре», и в «Женитьбе» го­раздо больше лиризма и со­чувствия героям, чем во всех чеховских пьесах. В отличие от Антона Павловича, Гоголь и Хлестакова, и Чичикова всё-таки жалел… Наверное, если бы режиссеры Гоголя не по­няли, то и «Ревизор» и «Мертвые души» тоже можно было бы превратить в «мрач­ную драму из русской жизни» или даже в трагедию. А я не принимаю трагедию без иро­нии. Без иронии трагедия сра­зу же становится сентимен­тальной. Поэтому «Три сест­ры» поставил как водевиль (и спектакль был хорошо принят как в Польше, так и в Совет­ском Союзе), а «Платонова» — как трагигротеск…

— Известно, что в отличие от большинства литературове­дов вы считаете, что «Плато­нов» — самая поздняя из че­ховских пьес. На чем основы­вается подобное утверждение?

— Безумно люблю «Плато­нова». Около двадцати лет назад впервые поставил эту пьесу в театре «Драматычны» и потом постоянно к «Плато­нову» возвращался. Из всего Чехова — только к нему. Да, я сомневаюсь, что это произ­ведение мог написать молодой человек, даже — гениальный. Слишком уж много тут разно­го знания — о денежных ма­хинациях и болтовне красно­баев, о филиппиках диванных неврастеников и о взаимоот­ношениях между мужчиной и женщиной. Нет, подобную че­ловеческую комедию мог со­чинить только зрелый чело­век… Помню, поначалу я недоуме­вал: зачем, допустим, Чехову нужно, чтобы в одном только акте «Платонова» примерно сорок гостей без конца го­ворили друг другу о своем здоровье? Мне казалось: хотя бы половину этих реплик можно убрать. А потом понял — нельзя! Ни одной! Потому что великий драматург Чехов тем самым подчеркивает, что люди абсолютно здоровы, а жалобы — это их способ жиз­ни… Чехов не любил морализаций и поучений, морализато­ров он высмеивал. Сам же занимался диагнозом, а потом писал свои пьесы, как рецеп­ты против различных социаль­ных болезней.

— Однако еще важно, что­бы зритель к этим «рецептам» прислушался, поверил им. И это уже зависит от режиссера, от театра.

— Правильно. У зрителя давно выработался иммунитет к штампованным театральным приемам, вот почему свои вы­разительные средства я посто­янно меняю: один раз на сце­не — черные портьеры, в другой — зеленая трава, в третий — условный пейзаж и, делаю это вовсе не для того, чтобы удивить мир, а чтобы возбудить зрительское воображение, ибо это немину­емо подтолкнет человека к мысли… А мысль — главное, ради чего, no-моему, человек приходит в театр.

— У вас великолепные ак­теры. Причем многие, как например, Даниэль Ольбрыхский, пользуются всемирной славой. Трудно работать с та­кими индивидуальностями?

— С индивидуальностями во­обще трудно, но работать на­до только с ними. Между про­чим, им и с самими собою тоже трудно. Однако индиви­дуальность и «звезда» — для меня понятия разные. В нашем театре, к счастью, «звезд» нет, зато есть хорошие акте­ры…

— Какой вы любите театр, мы уже выяснили. Поскольку в своей работе вы отдали дань и кинематографу, хоте­лось бы знать, какое любите кино?

— Можно, просто назову «Рублёва», снятого Тарковским: по-моему, это один из лучших фильмов, которые видели лю­ди за последнюю треть века…

* * *

КОГДА в 2012-м я в польской столице неделю снимал фильм «Варшавская мелодия», однажды, оказавшись близ театра «Народовы», заглянул туда: вдруг встречу старого знакомого? Однако там сказали, что эти стены пан Ханушкевич покинул давным-давно, потом ставил спектакли на разных сценах — и дома, и за рубежом, а год назад в Варшаве, увы, скончался…

Таким я запечатлел Адама Ханушкевича в 1980-м.
Фото Льва Сидоровского

* * *

ГУЛЯЙ ПО МИРУ, ДИВНЫЙ ПЕСАХ!

Все иудеи в рыжих пейсах,
Которые им так к лицу,
Справляют ныне славный Песах,
С восторгом хрумкая мацу.

Стал Песах, что сродни Святыне,
Уроком для Вселенной всей:
Не зря так долго по пустыне
Водил евреев Моисей!

Он был далёк от святотатства
И проявлял подобный пыл —
Чтоб про египетское рабство
Народ навеки позабыл.

Но наша жизнь, увы, — как анус,
А не как сказочки Перро:
Ведь нас водили столько за нос
Райком, Горком, Политбюро…

До дна страданий кубок выпит,
Живём — как на семи ветрах…
Зато разбили тот Египет
Израильтяне в пух и прах!

Чтоб люди разобрались в бесах
И жили в дружеском кругу,
Гуляй по миру, дивный Песах, —
На радость нам, назло врагу!

Лев Сидоровский

Print Friendly, PDF & Email

4 комментария к «Лев Сидоровский: Вспоминая…»

  1. Хочу добавить, что голос диктора за кадром — З.Гердт.
    А вот автор отличного стихотворного перевода в титрах не указан.
    Может быть кто-нибудь знает?

  2. Про Лолиту Торрес написано очень хорошо. Только португальская Коимбра это город не у моря, а на реке Мондегу, очень красивый, особенно его университет с уникально украшенной библиотекой. Поскольку Лолита из испаноязычной Аргентины, то может быть у них есть своя Коимбра?

    1. Конечно, речь идет о португальском студенческом городе Коимбра, где училась героиня фильма.
      Кстати, университет Коимбры — один из старейших в Европе, если не самый старый.
      Коимбра, ты город студентов,
      Сколько связано с тобою!
      Нет тебя чудесней,
      Отдаём тебе мы с песней
      Наше чувство, вечно молодое.
      Кто был хоть раз
      Под сенью португальской ночи,
      Тот позабыть её
      Не сможет, не захочет.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *