Борис Тененбаум: «Вылечить раны нации». Линкольн. Продолжение

 343 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Истребление «… людей в мундирах федеральной армии…» на Севере рассматривали как преступление, на население завоеванных областей смотрели как на «… пособников мятежа…» — и генерал Шеридан жег все, что только находил в долине Шенандоа. Он исходил из положения, что «… войну ведут не армии, а народы…»

«Вылечить раны нации»
Линкольн

Борис Тененбаум

Продолжение. Начало

Долгая осень 1864-го

I

В 1936 году в США вышел роман «Унесенные ветром» и очень быстро стал знаменитым — сразу же, еще до конца 1936-го, было продано более миллиона экземпляров. Роман был написан Маргарет Митчелл, а события происходят в южных штатах США в 1860-х годах, как раз во время (и после) Гражданской войны. Книгу экранизировали, и получившийся фильм приобрел такую популярность, что его показывали и через много лет, и не только в США, но и далеко от Америки, даже в России. Пересказывать фабулу романа, право же, не хочется, она и так достаточно широко известна: в центре повествования стоит Скарлетт О’Хара, юная красавица с Юга.

В начале романа ей всего 16 лет от роду, но она уже кружит головы и не знает отбоя от поклонников. Ну а дальше начинается ее взрослая жизнь — не слишком удачное замужество, раннее вдовство, роман с удалым авантюристом Реттом Баттлером, тяжкое бремя ответственности за близких, которых вытаскивать из беды приходится именно ей, — в общем, если вы книжку не читали, то прочтите, она того стоит.

Роман охватывает события, происходившие в течение 12 лет, в период с 1861 по 1873 год. Начинается война Севера с Югом, о которой мы уже кое-что знаем. Так вот, по мере развития сюжета книги Скарлетт едет в Атланту, к родственникам. Там-то, в самом конце августа 1864 года, ее и застигает война, и уже не в форме лишения бедняжки Скарлетт танцев и развлечений. Шерман идет на Атланту, бои идут на самых подходах к городу — и Ретт Баттлер бросается на помощь к своей возлюбленной и успевает все-таки выхватить ее из урагана войны. Он появляется на ее пороге с готовой упряжкой — бегство теперь обеспечено, Скарлетт спасена — наверное, это сильнейшая сцена в фильме, она буквально врезается в память всех, кто его видел.

Особенно потому, что действие происходит ночью, и мы видим отсветы огромного пожара, пылающего на горизонте, — это как бы фон для всего проиcходящего. Об этой сцене в «Унесенных ветром» есть хорошие стихи, написанные по-русски[1], и говорится в них о том, что «Атланта горит и горит…», и это — черта, которая «делит жизнь пунктиром…» на две части, и горящая Атланта сравнивается с идущей ко дну Атлантидой.

Возможно, Скарлетт О’Хара, придуманная Маргарет Митчелл, и ощущала нечто подобное, но другие, вполне реальные люди, с головами, устроенными более основательно, чем у молоденькой вдовы, смотрели на случившееся как на катастрофу.

Атланта по своему значению была вторым городом КША, сразу после Ричмонда. Там были оружейные и литейные мастерские, работавшие на армию, там были даже швейные фабрики, шившие обмундирование, и многочисленные склады с вооружением, боеприпасами и другим имуществом. Наконец, Атланта служила важнейшим железнодорожным узлом, связывающим северную часть Виргинии с глубоким Югом.

И теперь армия южан покидала город, поджигая склады, чтобы они не достались противнику. В числе прочего подожгли и 81 вагон с боеприпасами, взрывы которых и запалили окружающие кварталы.

Как это могло случиться?

II

По-видимому, как часто бывает, тут сложилось сразу несколько факторов. Шерман чуть ли не все лето старался обойти противника и вынудить его сражаться. А осторожный командующий силами южан, генерал Джозеф Джонстон, каждый раз от сражения уклонялся, отступал на новую позицию, и вообще всячески тянул время, сохраняя армию. Но это не могло тянуться без конца, сдать Атланту он просто не мог.

Тем временем его действия вызвали сильное недовольство в Ричмонде. Президент КША Джефферсон Дэвис, как он говорил, «отчаялся в том, что генерал Джонстон хоть когда-нибудь станет сражаться…» и сменил его на более агрессивного человека, генерала Худа.

Тот был храбрец — сам Роберт Ли называл его «львом» — но вот «качеств лисицы у него не было совсем…» Как, собственно, и говорил генерал Ли в своем письме к президенту Дэвису — Ли назначение Худа не одобрял. И оказался совершенно прав — тот немедленно перешел в наступление, наделал ошибок, потерял много людей, а Шерман тем временем далеко обошел саму Атланту и повернул на восток, перерезая линии железных дорог, шедших к городу. Генерал Килпатрик тут ему очень пригодился, хоть он и был, по мнению Шермана, дураком. Ну, дурак он был или все-таки не совсем дурак — вопрос дискуссионный.

Но Килпатрик был лихим кавалеристом и в набегах на тылы южан оказался очень полезен.

Войска Шермана медленно двигались по Джорджии, разрушая все на своем пути. Особое внимание уделялось железным дорогам. Поскольку никакой взрывчатки мощнее, чем артиллерийский порох, у армии не было, рельсы ломали способом, который получил название «шермановский галстук» — полотно снималось, шпалы складывались в большие костры, на которых рельсы нагревались до такого состояния, что их можно было гнуть. Ну, их и гнули вокруг стволов деревьев или даже вокруг телеграфных столбов и завязывали иной раз в такие причудливые узлы, какими и вправду было впору вязать галстуки.

Позднее офицеры из инженерного корпуса Шермана придумали способ поэффективней — к двум концам рельса прикручивали что-то вроде огромных гаечных ключей, и рельс в результате изгибался так, что починить его было уже невозможно. «Галстуки Шермана» остановили вокруг Атланты все железнодорожное движение.

Когда последняя дорога, ведущая в Атланту, оказалась перерезанной, генерал Худ решил спасать то, что еще было можно-то есть армию. Солдаты могли двигаться и без железных дорог. Но вагоны со снаряжением пришлось сжечь. 1 сентября южане ушли из Атланты, оставляя за собой пылающий город. 2 сентября туда вошли федеральные войска. Шерман отправил Линкольну, военному министру Стэнтону и генералу Гранту короткую телеграмму с извещением о победе.

4 сентября в Вашингтоне ударил 100-пушечный торжественный салют.

III

Все сразу же начало выглядеть совершенно по-другому. Когда за месяц до падения Атланты отважный адмирал Фаррагут ворвался в порт Мобил в Алабаме, буквально наплевав на поставленные там мины, особого внимания это событие не привлекло. Теперь же оба события вместе выглядели как комбинированный двойной удар, готовый вот-вот перерезать КША пополам. Фаррагут теперь широкой публикой почитался почти как Нельсон — что же до Шермана, то по сравнению с ним бледнел и Наполеон.

На Юге царило отчаяние. Офицер из армии Роберта Ли писал домой, в Южную Каролину:

«…Никогда я не чувствовал себя беспомощным и всегда был готов сражаться, несмотря ни на что. Но сейчас мне кажется, что Господь нас оставил…»

На Севере, конечно же, чувства были прямо противоположными — Господь наконец-то «благословил правое дело…» Не вникая в побуждения Провидения, политики делали из случившегося свои выводы — и одним из них был генерал Макклеллан. Демократическая партия номинировала его своим кандидатом в президенты. Теперь ему следовало ответить на это специальным письмом, принимающим номинацию, — и такое письмо по определению должно было включать в себя заявление о взглядах кандидата на идущую войну.

До Атланты все было понятно — Макклеллан должен был осудить проклятую, бесконечную, заливающую страну реками крови бойню и сообщить, что немедленно после избрания он начнет переговоры о мире.

После Атланты такое заявление было бы очень плохим ходом — и Макклеллан в своем письме убрал абзац об «…ужасной бойне…», а к словам о предложении перемирия присоединил оговорку: «…только в том случае, если Юг примет условие восстановления Союза…»

Тем временем хорошие новости продолжали прибывать: Филип Шеридан начал успешное наступление в долине Шенандоа и 22 сентября нанес поражение южанам и отогнал их на добрую сотню километров. Федеральная армия шла через Виргинию, сжигая все фермы, которые попадались ей на пути. Фиктивный приказ о поджогах, якобы найденный в бумагах убитого Ульриха Дальгрена, теперь стал настоящим и вполне официальным. Грант дал Шеридану инструкции опустошить завоеванную местность так, чтобы она не могла больше давать приюта партизанам, — и приказание было выполнено с большой точностью.

Шеридан распорядился ничего не оставлять даже местным жителям, «…кроме разве что слез…». 7 октября 1864 года в отчете командованию он сообщил, что его люди сожгли 2000 амбаров, полных зерна, больше 70 мельниц, отогнали порядка 4000 тысяч голов крупного рогатого скота и пустили на мясо не менее 3000 овец. Сам Шеридан считал, что это только начало. В его штабе подсчитали, что долина Шенандоа тянется с севера на юг на 92 мили, то есть примерно на 150 километров — и там есть еще достаточно объектов, заслуживающих его внимания.

Генерал полагал, что в его задачу входит сделать так, чтобы «долина не прокормила и сороку…».

Партизаны южан в его тылу делали, что могли, — захваченных в плен офицеров северян они резали на месте, — но питаться им стало действительно нечем, опустошенная местность не могла прокормить конные отряды числом в несколько сот сабель.

18 октября корпус Джубала Эрли попытался напасть на Шеридана врасплох, но в итоге сам оказался совершeнно разбит. Тем временем Грант растянул линию обороны генерала Ли до 50 километров и подошел на десяток километров к Ричмонду. Роберт Ли написал Джефферсону Дэвису, что «необходимо где-то изыскать подкрепления, а иначе КША ждет большая беда…».

Пополнений, конечно, взять было неоткуда, а «…большyю бедy…», о которой говорил Ли, избегая называть беду по имени, на самом деле следовало бы называть «поражением в войне…».

Теперь, после падения Атланты, выборы 1864 года вряд ли принесли бы Югу спасение.

IV

Выборы состоялись, как им было и положено, в начале ноября 1864 года, и самым поразительным для стороннего наблюдателя является то, что они состоялись. В стране, как-никак, шла Гражданская война. Представить себе свободные выборы в России, скажем, в 1920 году, да еще и при том, что оппозиция стояла на платформе «…скорейший мир с белыми…», просто невозможно — это за пределами воображения.

Ну, положим, Россия — случай особый. Пропасть, разделявшая условного «русского мужика» от не менее условного «русского барина», была действительно непреодолимой. Но и в США к 1864 году накопилось немало ожесточения. Партизанская война, которая шла в пограничных районах штата Миссури или в тылу федеральных войск в Теннесси и в Джорджии, велась без всяких правил и влекла за собой весьма жесткие ответные меры. Скажем, военная администрация где-нибудь в Миссури могла арестовать женщин, чьи сыновья, мужья или братья были известны как воюющие сторонники Конфедерации, и засадить их в тюрьму по обвинению в пособничестве мятежникам.

Добрых чувств это не вызывало, и городки в некоторых графствах Канзаса вполне могли стать объектом нападения банд числом в несколько сотен человек, прямо как это случалось при Махно где-нибудь на Украине. И тем не менее, выборы 1864 года все-таки состоялись, и даже прошли довольно честно.

Конечно, правительство по мере сил использовало административный ресурс.

Законодательные ассамблеи тех штатов, где имелось солидное республиканское большинство, провели постановление, по которому солдаты федеральной армии, набранные в этих штатах, получили право на заочное голосование. Штаты вроде Индианы, где имелось большинство партии демократов, этого не сделали — армия рассматривалась как прореспубликанская, и солдатские голоса было желательно исключить.

Так вот, Линкольн лично разослал письма командующим, в которых рекомендовал широко предоставлять отпуска солдатам родом из «проблемных» штатов — например, из той же Индианы. Вообще, были пущены в ход все возможные политические механизмы, какие только можно было измыслить. Например, никакой республиканской партии на национальных выборах не было — а была так называемая «Национальная Партия Союза» — «National Union Party», которая представляла собой как бы коалицию республиканской партии с той частью демократов, которая стояла за Союз и за войну до победы.

Эндрю Джонсон, напарник Линкольна и кандидат в вице-президенты, как раз таких «про-военных демократов» и представлял. Демократы рассматривали это как «циничную попытку расколоть их партию…» — в чем, несомненно, были правы. Но все-таки, надо сказать, партия раскалывалась надвое и без всякой помощи со стороны.

Демократы попытались ответить таким же трюком. Дело тут в том, что и республиканцы раскололись на две фракции — так называемые «радикалы» собирались во что бы то ни стало добиваться не просто полной победы над Югом, а его полного сокрушения, и в качестве механизма такого сокрушения настаивали на предоставлении неграм уже не свободы, а прав гражданства. Демократы в своей предвыборной пропаганде всячески поносили Линкольна, утверждая, что он в число 10 заповедей включил и 11-ю — «Ты не должен поклоняться никому, кроме негра», так что радикалы-республиканцы вроде бы должны были быть им глубоко противны — но тактические соображения оказались важнее принципов. Поскольку республиканцы-радикалы были сильны главным образом на востоке США, а на западе преобладали республиканцы-консерваторы, которые стояли только за одно, за единство Союза, то у демократов была надежда расколоть своих оппонентов по территориальному признаку.

Эта стратегия работала довольно успешно — вплоть до Атланты.

Подсчет голосов, поданных 8 ноября 1864 года, дал Линкольну солидный перевес в народном голосовании — за него было подано 2 218 388 голосов против 1 812 807 за Макклеллана. Tо есть в процентном отношении он получил 55 % электората против 45 %.

Но поскольку голоса подсчитывались по каждому штату отдельно и по формуле «Победитель получает все», то получилось, что у Линкольна 212 голосов против всего 21 голоса у его противника. Республиканцы победили в 22 штатах, а демократы — только в трех: Кентукки, Делавер и Нью-Джерси. Армейские голоса пошли за Линкольна в пропорции 75%, то есть 3 из 4 — политики были правы, армия огромным большинством встала за республиканцев.

Штаты Юга, понятное дело, не голосовали, и конгресс не захотел учесть голоса выборщиков из завоеванных штатов Теннесси и Луизианы. Они, кстати, проголосовали за Линкольна, но конгресс счел, что влияние военной администрации было тут слишком серьезным.

Три новых штата — Невада, Канзас и оторванная от Виргинии Западная Виргиния — участвовали в президентских выборах впервые. Их голоса пошли республиканцам.

Опять-таки — это было неудивительно.

Скажем, Канзас был населен людьми, получившими свои земли в результате того, что республиканцы встали на их защиту, а в Западной Виргинии население отчетливо понимало, что их штат никогда не получил бы прав штата, если бы не военная помощь федеральной армии.

Подсчет голосов, конечно, шел вручную, но уже через неделю, к 15 ноября 1864 года, его результаты определились вполне. А 16 ноября в Вашингтон пришли новые вести из Джорджии. Генерал Уильям Шерман выступил из Атланты.

Он пошел на восток, к океану.

Марш Шермана к морю

I

Уильяма Шермана сравнивали с Наполеоном не только на Севере. Южане в пожаре Атланты видели аналогию с пожаром Москвы и надеялись, что «успех погубит завоевателя…». Генерал Худ оставил город, но спас армию — и теперь она отрежет Шерману отступление, и его войска окажутся посередине враждебной территории и без пропитания. Сам президент КША, Джефферсон Дэвис, довел до сведения своих сограждан, что неустрашимый командир южной кавалерии, Натаниэль Бедфорд Форрест[2], уже действует в тылу врага и разрушает там полотно железных дорог.

Южане действительно действовали в Теннесси, на линиях железных дорог, и действительно разрушали рельсы, и как раз с помощью «галстуков Шермана». Положим, федеральные войска рельс имели сколько угодно, и даже разрушенный на протяжении десятка километров путь восстанавливался за неделю — но проблема действительно существовала. Мы знаем это из письма, написанного Шерманом генералу Гранту: «…сейчас у меня на хвосте и Худ, и Форрест, и все их дьяволы. Если просто пытаться удерживать дороги, мы будем терять по тысяче человек в месяц и не достигнем никаких результатов…»

Вместо этого Шерман предлагал радикальное решение — поход к побережью. Предполагалось, что 62 тысячи солдат найдут себе пропитание по дороге, разоряя местность, а идти обратно им не придется, потому что на берегу Атлантики их встретит военно-морской флот северян, который и обеспечит подвоз всего необходимого:

«…мы разрежем Джорджию пополам и заставим ее выть и молить о пощаде…»

Грант сомневался. В сущности, предлагаемый Шерманом «…отрыв от железных дорог…» и «…снабжение путем захвата…» повторяло его собственную кампанию в штате Миссисипи, только в более крупном масштабе — но вот как раз масштаб и вызывал беспокойство.

Поход Гранта от Виксбурга до Джексона покрывал дистанцию в 60 с небольшим километров, в то время как Шерману даже по относительно короткому маршруту — от Атланты до Саванны — надо было идти 400 километров. Большая разница. К тому же предсказать, куда именно удастся пробиться, заранее было невозможно. Рассматривались самые разные варианты — например, поход к порту Мобил, на соединение с федеральными войсками, стоящими сейчас в Новом Орлеане. Или к Чарльстону, в Южной Каролине.

Риск, конечно, был велик — но Шерман настаивал на своем. По опыту войны с южной кавалерией у себя в тылу он знал, как трудно поймать движущегося на большом пространстве врага. Конечно, его пехотные колонны не смогут двигаться так быстро, как конница, но и остановить их будет много труднее. Если генерал Худ с его малыми силами решится последовать за Шерманом, то он пойдет по уже опустошенной земле. Если не решится — тем лучше, южанам придется каким-то образом наскрести какие-то другие войска, которых у них нет.

Вся его идея, собственно, в известной мере и состояла в том, что движение армии будет непредсказуемым, и в попытке защитить все слабые пункты правительству КША придется распылить свои силы, и без того недостаточные.

Шерман много чего успел переделать в своей жизни, и в частности, был менеджером банка, занимавшегося земельными сделками в Калифорнии. Так что с цифрами он работал вполне уверенно, представил Гранту на рассмотрение весьма убедительные выкладки и в конце концов получил его ворчливое согласие.

Поход мог принести крупный успех — Грант рассудил, что такая перспектива стоит даже большого риска. Он сумел получить санкцию Линкольна, который тоже поначалу сомневался в успехе. Но президент нуждался в победах, все долгие годы войны только и делал, что понукал свои генералов к более активным действиям, нашел наконец таких, которых понукать было не нужно.

В итоге Линкольн согласился с доводами Гранта — стоит рискнуть.

II

Поход Шермана из Атланты к морю начался 16 ноября 1864 года. Все было организовано так, чтобы армия могла двигаться без задержек. Каждый пехотинец нес с собой строго определенный набор снаряжения: винтовку, штык, сорок зарядов, одеяло, запасную рубаху, флягу и сухари. Разрешалось нести котелки, библии и набор писчей бумаги. На нитки и иголки ограничений не было, все остальное было велено выбросить. Начальником тыла у Шермана был Амос Бэквит, человек энергичный и толковый, — и армия везла с собой запасы продовольствия в количестве 1 200 000 «рационов».

Считалось, что этого хватит на 20 дней. Кроме того, вместе с колоннами двигались и гурты скота, в изрядном числе в 3000 голов, но приказ по армии был такой: добывать продовольствие самим, по ходу марша.

Поэтому федеральные войска двигались не одной линией, а полосой, иной раз до ста километров ширины. Армия представляла собой что-то вроде «сети», в которую ловилось все, что можно было съесть — ну, и кое-что сверх этого. Впереди марширующих колонн шла кавалерия под командованием генерала Килпатрика — Шерман полагался на то, что тот не упустит возможности подраться. Задачей конницы была разведка дорог и обнаружение возможного противника, приказ — немедленное нападение.

Килпатрик был прямо-таки идеальным командиром для такого рода заданий.

Пехота делилась на корпуса, которые двигались параллельно друг другу, по возможности не загромождая дорог. При таком раскладе армия двигалась быстрее. Если бы ее вытянули в одну колонну, то от авангарда до обозов она бы растягивалась на 80 километров, а еще добрых 50 километров составляли обозы и гурты скота. Это была еще одна, дополнительная, причина для «разворота корпусов в ширину».

Армия охранялaсь идущей по флангам кавалерией. Лошадей было достаточно, у Шермана их было побольше 17 тысяч. Каждая бригада выделяла отряд фуражиров — их задачей было находить фураж и продовольствие в стороне от движения армии, немедленно его конфисковывать и под охраной доставлять к месту расположения бригады. Таким образом как-то решалась проблема более равного распределения добытого — иначе все лучшее доставалось бы авангарду.

Что было поистине удивительным — точной цели движения не знал никто. В приказе Шермана по армии об этом ничего не говорилось, там было сказано только, что это знает военное министерство и генерал Грант, а всем остальным будут сообщать то, что будет необходимо, по мере надобности. А еще было велено забирать съестные припасы, не останавливаясь для формальностей, но в частные дома без разрешения не входить, грабежа не производить, а поджоги устраивать только по приказу офицеров.

Делалась и оговорка — в случае, если где бы то ни было будет обнаружено «…присутствие вооруженных мятежников…», разрушать следует все, уже ни у кого не спрашиваясь. Перед выступлением в поход из Атланты Шерман приказал сжечь там все, что «…могло представлять для южан ценность…» и все еще не сгорело.

Официально он имел в виду мастерские, фабрики и железнодорожные депо.

III

Пережившие «марш Шермана к морю» южане вспоминали о нем, как о вторжении гуннов. Может быть, это и не такое большое преувеличение, как может показаться. Особых убийств и насилий не было, но грабеж был полным и повсеместным. Помимо фуражиров армии, которые весьма широко истолковывали приказ «…забирать все, что может пригодиться…», были еще и дезертиры, как «северные», так и «южные», были бежавшие от хозяев рабы, были просто бандиты, и все они двигались по краям полосы наступления и делали свое дело. Остановить их было некому — все, кто только мог, бежали как можно дальше. Мародеры, хоть официальные, хоть самодеятельные, действия свои никак не координировали и никаких расписок не выдавали. Соответственно, фермы грабились по несколько раз.

А когда там уже ничего нельзя было найти, их часто поджигали.

Южане уверяли, что сам Шерман получает пятую часть награбленного его фуражирами и что после кампании он увез из Джорджии больше двухсот золотых часов. Можно уверенно утверждать, что это сплетня — Уильям Шерман ни в каком стяжательстве никогда замечен не был. Но то, что он не имел особых иллюзий по поводу поведения своих людей — это тоже можно утверждать совершенно точно.

Вот один небольшой пример: Шерман объезжал расположение войск и наткнулся на солдата, который был буквально увешан добычей. Овощи свисали с него гирляндами, на штык был наколот окорок ветчины, а в свободной руке от тащил еще и курицу. Шерман на него рявкнул, солдат, не разобравшись, ответил ему тем же, и тогда солдату шепнули, что с ним говорит сам командующий. Солдат бросил курицу, молодцевато вытянулся и представился:

«Генерал, я — Абнер Дин, капеллан 112-го массачусетского!»

Если так вел себя капеллан, можно представить себе, что творила его паства — но Шерман делать ничего не стал. Он просто развернул свою лошадь и ускакал прочь. Все происходящее более или менее соответствовало его планам, которые он даже особенно и не скрывал. После трех с лишним лет войны обе стороны, и северяне, и южане, начали относиться друг к другу совсем не по-джентльменски. Пленных содержали в ужасных условиях, особенно южане. Если им не хватало пищи для своих солдат, то уж для пленных выделялись и вовсе крохи. Официально их кормили по нормам армий Конфедерации, но держали под открытым небом, в невероятно скученных лагерях, без всяких палаток или бараков, огороженных высокой сплошной деревянной изгородью. Единственный ручеек служил сразу и как источник питьевой воды, и как средство канализации.

Неудивительно, что пленные мерли как мухи.

Все это было известно, и Линкольн ежедневно получал петиции с просьбами об ужесточении условий содержания пленных южан. Вполне добропорядочные бизнесмены из Чикаго предлагали, например, кормить их «…по нормам южной армии…», то есть впроголодь.

Про беспощадную партизанскую войну уж был случай упомянуть, но и командиры регулярных частей делали всякие вещи. Скажем, генерал Форрест, герой Юга, велел однажды перебить всех негров, которые попали к нему в плен при захвате гарнизона северян. Тот факт, что они были солдатами федеральных войск, его не только не остановил, но и показался, так сказать, отягчающим обстоятельством.

Истребление «…людей в мундирах федеральной армии…» на Севере рассматривали как преступление, на население завоеванных областей смотрели как на «…пособников мятежа…» — и понемногу получилось так, что генерал Шеридан жег все, что только находил в долине Шенандоа. Он исходил из положения, что «…войну ведут не армии, а народы…».

Шерман думал то же самое.

IV

Атланта была главным торговым центром Джорджии, но столица штата размещалась не там, а в небольшом городке Милледжвилле. Он пал без сопротивления, и в здании штатной законодательной ассамблеи солдаты Шермана устроили представление: они торжественно отменили декларацию Джорджии об отделении от Союза. Пожар они устраивать не стали, но разнесли все, что только было внутри здания. Заодно разгромили и особняк губернатора, и городскую библиотеку. У другого городка, Грисволдвилля, армия впервые наткнулась на какое-то сопротивление: местное ополчение встало на пути грабителей с оружием в руках. Мужчин призывного возраста в городе не осталось, они все были в армии КША — ну, а что могли сделать несколько сотен стариков и подростков?

Ополченцев смахнули как надоедливых мух — и только дивились потом на их трупы. Противник тут, по мнению северян, был не подходящий для боя. Что, по-видимому, было вполне справедливо, но отставать от своих солдатам федеральной армии все же не рекомендовалось. С пленными, взятыми в Джорджии, партизаны-южане не церемонились и вешали их без всяких разговоров.

Армия Шермана между тем продолжала свой марш. В Вашингтоне точных сведений о ней не имел даже Линкольн. Когда Джон Шерман, брат генерала, спросил его, где же сейчас войска, он получил философский ответ:

«Ну, мы знаем, в какую дыру Шерман залез, но из какой он вылезет, мы пока не знаем».

Этой «дырой» оказалась все-таки Саванна — к ней подошли в первую неделю декабря, и оказалось, что вылезти из нее будет не так-то просто. Город был укреплен и готов защищаться, а вести планомерную осаду Шерман не мог — у него попросту не было для этого припасов.

Он, однако, не утратил оптимизма. Атакой с ходу был взят форт Макалистер, и бухта, вход в которую он защищал, стала новой базой армии. Флот был готов либо снабжать ее всем необходимым, либо забрать на борт и отвезти в Виргинию, на помощь Гранту.

Грант, собственно, на этом втором варианте даже и настаивал. Но поскольку формального приказа он пока не отдавал, Шерман занялся тем делом, которое мог сделать не откладывая. Он начал окружение Саванны, намеренно оставляя гарнизону путь отхода через реку, в штат Южная Каролина. Комендант крепости решил, что его долг — спасти свой гарнизон от плена, и ночью ушел из крепости. Шерман вошел в город без всяких дополнительных проблем.

Линкольн получил от него телеграмму с просьбой — принять Саванну как подарок к Рождеству.

Продолжение

___

[1] Стихотворение написано Л. Эпштейном, поэтом, живущим в Бостоне, и посвящено Н. Коржавину:

«Унесенные ветром» по тридцать второму каналу.
Удручающий холод вестей из далекой страны.

Тут — повозки, семейства и судьбы огнем разметало.
Там — стяжательский зуд и угроза гражданской войны
.
Жизнь не сломана, нет, но ее разделило пунктиром,
Лошадь мечется в страхе, Атланта горит и горит.

И сжимает башку от объятого гибелью мира,
От горящих Атлант, от идущих ко дну Атлантид.

«Разделить» или «перечеркнуть» — не имеет большого значенья.
Не синонимы, но так похоже: рисуем черту.

Только ветер свистит, только мусор плывет по теченью.
Только гибнет эпоха и гарью несет за версту
.

[2] Форрест был и правда личностью легендарной. Он родился в такой же бедности, как и Линкольн, и жил тоже на линии двигающейся на запад «границы», но к 1861 году был уже плантатором и миллионером. В армию КША он поступил рядовым, но к 1864 году командовал дивизией. Создал целую концепцию «мобильной войны», участвовал в дюжине сражений и был способен в одиночку с саблей наголо броситься на целый полк, что он однажды и проделал.

Print Friendly, PDF & Email

8 комментариев к «Борис Тененбаум: «Вылечить раны нации». Линкольн. Продолжение»

  1. Да, это была настоящая война. Недаром людские потери были там наибольшими за войны между наполеоновскими и 1-ой Мировой. Читаю с очень большим интересом. Спасибо!

    1. С.Э.: «… Недаром людские потери были там наибольшими за войны между наполеоновскими и 1-ой Мировой …».
      ==
      Они были выше, чем сумма потерь в обеих Мировых войнах, и пришлись на 30-миллионное население. Я-то этого не знал, но меня просветил мой друг, Патрик, сын полковника ВВС.

        1. Михаил Поляк
          Наверняка имеются в виду американские потери, не правда ли?
          ==
          Да, уважаемый коллега, именно так.

  2. «Теперь же оба события вместе выглядели как комбинированный двойной удар, готовый вот-вот перерезать КША пополам»
    Точнее было бы — перерезать восточную часть КША. Часть КША западнее Миссисиппи была отрезана еще в 1863, вскоре после падения Виксбурга.

  3. «… Атланта была главным торговым центром Джорджии, но столица штата размещалась не там, а в небольшом городке Милледжвилле …».
    ==
    Попутное замечание: наш младший сын окончил штатный университет Джорджии. Кампус университета расположен в Милледжвилле, а сам городок в Гражданскую войну уцелел, остался неразрушенным, и производит странное впечатление — вычурные здания 19-го века посредине неоглядных полей.

  4. Очень интеесно! «Нравы» американской гражданской войны мало чем отличались от русской. Да и характер похожий: походы армий (Ледовый поход Добрармии, походы Первой конной) и привязка к железным дорогам, особенно в Сибири… Партизаны, дезертиры…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *