Борис Тененбаум: «Вылечить раны нации». Линкольн. Продолжение

 175 total views (from 2022/01/01),  1 views today

Если поглядеть на середину XIX века из сегодняшнего дня, какие-то вещи просто поражают. В частности, это относится к вопросам обеспечения безопасности глав государств. За десять лет до 1865-го, в 1855-м, повелитель Российской империи разъезжал по своей столице не только без охраны, но без единого адъютанта…

«Вылечить раны нации»
Линкольн

Борис Тененбаум

Продолжение. Начало

Визит президента к генералу Гранту

I

Военное министерство США в теории отвечало только за сухопутную армию, но даже если в силу каких-то обстоятельств ему требовались морские суда, оно не обращалось в министерство флота, а старалось обходиться собственными средствами.

Причин на то было множество, начиная с обычного соперничества между различными департаментами государственной службы и до понятного желания не путать иерархические цепочки командования. Скажем, во время кампании Гранта на Миссисипи военное министерство настояло на том, чтобы канонерки подчинялись Гранту, то есть армии, а не флоту.

Правила этого держались настолько твердо, что и для морских перевозок постарались обойтись без помощи моряков — несмотря на то что cреди 600 с лишним судов, находившихся в ведении BMC, имелись не только грозные броненосцы, но и всякого рода транспортные суда.

Так что, когда главнокомандующему всеми сухопутными войсками США, генерал-лейтенанту Улиссу Хираму Гранту понадобилось личное посыльное судно для сообщения между его ставкой на реке Джеймс в Виргинии и Вашингтоном, министерство не стало обращаться к Гидеонy Уэллесy, министру флота США, а заключило чисто коммерческий договор об аренде с владельцами колесного парохода «River Queen» — «Речная королева».

Его строили для паромной службы между городами побережья штатов Нью-Джерси и Нью-Йорк и близлежащими островами, так что корабль мог ходить и по морю, и по рекам, был очень удобен для пассажиров и в 1865 году был совершенно новым — его завершили постройкой меньше года назад.

20 марта Грант написал Линкольну письмо — он приглашал президента навестить его ставку в местечке Сити-Пойнт, на берегу реки Джеймс. Генерал думал, что денек-другой на свежем воздухе, вдали от Вашингтона, принесут Линкольну немного отдыха и окажутся полезными для его здоровья.

Положим, в письме имелся и некий слой, вслух не высказанный.

В ставке Гранта уже был один гость — это был генерал Шерман, который оставил свою армию на заместителей и морем добрался с Юга до главной ставки в Сити-Пойнт. Так что Линкольну представился бы случай поговорить с обоими своими главными военачальниками, и при этом наедине. Так что приглашение было принято, и, как всегда в таких случаях, президент воспользовался «Речной королевой», посыльным судном Гранта. Он прибыл в Сити-Пойнт 24 марта 1865 года, ровно через двадцать дней после своей инаугурационной речи, и прибыл не один, а вместе с женой и с младшим сыном, Тэдом.

Старший сын, Роберт, служил при штабе Гранта. Это было, конечно, не случайным совпадением. Роберт Линкольн рвался в армию, его мать, уже потерявшая двух своих детей, была категорически против, и в итоге был достигнут некий компромисс. Грант своей властью главнокомандующего присвоил Линкольну-младшему чин капитана и взял его к себе адъютантом. Таким образом, были соблюдены приличия — сын президента все-таки был в действующей армии — и опасения миссис Линкольн были как бы притушены, потому что особой опасности в ставке главнокомандующего ее сын все-таки не подвергался. С нервами своей супруги Авраам Линкольн совладать не мог и обычно старался сделать так, чтобы она волновалась как можно меньше.

У него были для этого очень хорошие основания.

II

Было у Мэри Тодд Линкольн некое неудачное свойство — ее очень не любили все, с кем ей приходилось сталкиваться. Секретари Линкольна, жившие в Белом доме, глубоко преданные своему патрону, тем не менее, величали супругу президента «Ее Адское Величество».

Она была глупа, тщеславна, склонна к истерикам, а в последние годы ко всему этому набору прибавила и еще две милых черты: во-первых, миссис Линкольн всячески подчеркивала свой статус первой леди Соединeнных Штатов, во-вторых, она начинала бешеные сцены ревности, как только видела приятную женщину на расстоянии меньше трех метров от ее супруга.

Ну, и оба этих качества она показала во всей красе.

Для начала миссис Линкольн дала понять Джулии Грант, жене главнокомандующего, что той нельзя садиться без особого на то приглашения со стороны супруги президента. На следующий день дела пошли не лучше — Линкольн отправился в ставку Гранта, и дам тоже пригласили нанести туда визит. Грязь была непролазной, дороги из-за дождей размыло, и мужчины двинулись в путь не в колясках, а верхом.

Дамам сделать это было нелегко — женские уборы того времени особой свободы действий не предоставляли — поэтому и Джулия Грант, и Мэри Линкольн поехали в карете скорой помощи. Ее обычно использовали для перевозки раненых, так что особых удобств пассажирам не было.

Колеса либо вязли в глине чуть ли не по самые оси, либо прыгали по бревнам уложенных гатей и вытряхивали всю душу у пассажиров колясок. Верхом двигаться было бы куда лучше, но миссис Линкольн лошадей боялась, да и была уже слишком полной для таких упражнений.

Так что экипаж двигался медленно, и тут его обогнала прекрасная амазонка. Это была Мэри Орд, жена генерала Орда, одного из заместителей Гранта.

Mиссис Линкольн пришла в полную ярость.

Она попыталась выйти из коляски — Джулия Грант насилу уговорила ее этого не делать. Но, конечно, это ничему не помогло. Когда коляска наконец прибыла на место, Мэри Линкольн в присутствии всех высших офицеров Армии Потомака устроила своему мужу дикую сцену. Она вопила, что желает знать, что именно делает эта миссис Орд здесь, на смотру, и почему это она вертится возле президента, и вообще, выражала мнение, что генерала Орда следует немедленно отстранить от командования. Как сказано в записках одного из присутствующих: «…президент перенес все с терпением Христа…»[1].

Но, видимо, он все-таки поговорил потом с супругой, потому что потом в течение нескольких дней она не выходила из своей каюты на «Речной королеве», не присутствовала на вечерах, отговариваясь мигренью, и оставалась одна, общаясь только с мужем или с сыновьями. Наконец, миссис Линкольн и вовсе решила вернуться в Вашингтон. Она оставила младшего сына на попечение отца и отбыла одна.

Отьезд первой леди обьяснили приключившимися у нее жестокими мигренями.

Часть дороги Мэри Линкольн проделала в обществе конгрессмена-республиканца, Карла Шурца. Они были знакомы еще со Спрингфилда, он был внимателен и почтителен, и первая леди страны решила отблагодарить своего попутчика тем, что подвезла его в своей карете до дома. Карл Шурц говорил потом, что супруга президента — совершенно ошеломляющая женщина:

«За время нашей совместной поездки я узнал больше государственных секретов, чем надеялся узнать за всю жизнь».

III

Конгрессмен Шурц вряд ли заблуждался относительно глубины государственных тайн, в которые его посвятила миссис Линкольн. Муж с ней о политике не разговаривал, а все остальные посетители Белого дома избегали, как только могли. Линкольн и в самом деле приехал в Сити-Пойнт не только для того, чтобы развеяться. Прежде всего, он собирался поговорить с Грантом. Генерал получил твердые инструкции ни в коем случае не вступать в переговоры с Робертом Ли — кроме разве что обсуждения условий капитуляции. До Линкольна дошли слухи о том, что заместитель Гранта, генерал Орд, говорил частным образом с заместителем Ли, генералом Лонгстритом, и вроде бы речь шла о перемирии.

Президент это запретил — никакого перемирия, только сдача. Грант не спорил — его не зря прозвали «Безоговорочной капитуляцией». Далее Линкольн перешел к дружеской беседе с Уильямом Шерманом, и тот вполне мог заключить, что беседа начинает носить не такой уж дружественный характер.

Президент выражал свою радость по поводу того, что ему представился случай повидать «героя Запада», но он «…выражал недоумение…» — что, собственно, генерал Шерман делает здесь, в Сити-Пойнт? Разве ему не следует быть на месте? Южная Каролина, конечно, разбита и подчинена, но в Северной Каролине все еще действует армия Конфедерации под командой Джозефа Джонсона — разве ее не следует уничтожить?

Шерман отвечал, что противник уже разбит, сражаться не может и с его преследованием вполне справятся его помощники — но у генерала не сложилось впечатления, что он своего собеседника убедил. Впрочем, на неприятных моментах задерживаться не стали — Линкольн сообщил своим командующим, что хочет скорейшего окончания войны и готов предоставить южанам самые щедрые условия сдачи.

Но это должна быть именно сдача, а не переговоры равных.

28 марта 1865 года на борту «Речной королевы» прошло что-то вроде неформальной конференции, в которой, помимо Линкольна, участвовали Грант, Шерман и адмирал Дэвид Портер[2], в качестве представителя военно-морских сил.

Линкольна тревожилo одно — как бы солдаты Конфедерации вместо возвращения по домам не взялись за партизанскyю войнy. Bоеннaя оккупация Юга стоилa бы много крови, уж не говоря о деньгах и усилиях.

«Поэтому, — говорил президент, — yсловия сдачи должны быть такими, чтобы война прекратилась на самом деле». Hе надо никакой мести, и никаких конфискаций, и вообще ничего, кроме полного подчинения закону, возвращения в Союз и отмены рабства.

Через три дня у Линкольна возникла возможность проверить эти теоретические положения на деле. 1 апреля Армия Потомака нанесла очередной удар по позициям южан — и на этот раз линия обороны дрогнула. Спешенная кавалерия Шеридана и 5-й корпус генерала Уоррена двинулись в проделанную артиллерией брешь с такой скоростью, что закрыть ее не удалось, — и Роберту Ли пришлось уже не отступать, а спасаться.

Он был вынужден оставить Ричмонд.

IV

3 апреля 1865 года федеральные войска вошли в Петерсберг, который они осаждали так долго. Линкольн пожелал последовать туда сразу вслед за ними, чем привел своего военного министра, Эдвина Стэнтона, в полный ужас. Президент, однако, его не послушался. На борту военного корабля[3] он поднялся по реке так высоко, как только смог, а дальше перебрался на плоскодонную баржу, которую тащили буксиры. Было уже известно, что и столица Конфедерации, Ричмонд, оставлена генералом Ли без боя — a Линкольнy хотелось посмотреть на Ричмонд.

Это удалось сделать без всяких проблем — город был брошен.

Новый военный губернатор, назначенный Грантом, организовал президенту повозкy, запряженнyю четверней, — на ней Линкольн и двинулся в путь. За ним верхами двигалась его небольшая свита и эскорт из десятка военных моряков.

Но эскорт оказался не нужен. Все указывало на поспешное бегство правительствa Конфедерации — повсюду валялись брошенные столы и стулья, всевозможные документы лежали тут и там, их никто и не подумал сжигать, а полы Белого дома оказались буквально устланы кредитками КША номинальной стоимостью в 1000 долларов.

В Ричмонде Линкольн встретил мистера Кэмпбелла, одного из трех посланцев КША, совсем недавно, еще в начале февраля, навестивших его в ставке Гранта. Теперь им представился случай поговорить еще раз, уже при других обстоятельствах.

Оказалось, что имеется серьезный предмет для обсуждения — Линкольн предложил своему собеседнику собрать всех членов законодательного собрания Виргинии, кто только захочет присягнуть в верности Союзу. Президент обещал, что будет рассматривать такое собрание как законное правительство штата — что для Кэмпбелла было совершенно оглушительной новостью. «Законное правительство Виргинии» уже как бы существовало и было признано конгрессом США. Правда, оно действовало только в тех местах, которые ко времени его учреждения были оккупированы федеральными войсками, и носило характер совершеннейшего фарса.

То, что это фарс, признавал и сам Линкольн, — но все-таки марионеточное правительство Виргинии существовало, и отбрасывать его как тряпку вроде бы было негоже.

Из каких соображений президент решил переменить свои решения, мы не знаем — он сам никаких записок на этот счет не оставил. Но кое-что предположить все-таки можно. В разговоре с Кэмпбеллом Линкольн настаивал на том, что новое законодательное собрание Виргинии должно объявить о выходе из КША и об «отозвании своих солдат из всех армий Конфедерации…».

В число «солдат Виргинии в войсках Конфедерации…» входил и генерал Роберт Ли — так что Линкольн, возможно, хотел помочь Гранту закончить войну как можно скорее? Трудно сказать, но довольно скоро у него появились сомнения в мудрости такого шага. Во всяком случае, Гранту он довольно сардонически написал, что «…Армия Потомака, пожалуй, уже сама вывела солдат Виргинии из войск Конфедeрации…», и помощь законодателей ей не понадобится.

В ставке Гранта Линкольна ожидали срочные телеграммы из Вашингтона.

Военный министр, Эдвин Стэнтон, извещал его, что «Речная королева», ушедшая было в Вашингтон, вскоре прибудет обратно, имея на борту супругу президента, миссис Линкольн, которая «…уже совсем поправилась и больше не страдает от своих мигреней…».

Первая леди пожелала сопровождать гостей, прибывающих в ставку генерала Гранта, — Чарльза Самнера, главу комитета сената по иностранным делам, сенатора Харлана, новоназначенного министра внутренних дел и знатного иностранца, маркиза де Шамбрена, который «…горел желанием повидать президента Линкольна…».

Стэнтон прибавлял, что с государственным секретарем Сьюардом случилась беда — его экипаж перевернулся, и в результате он сильно разбился. Опасности для жизни, впрочем, нет, и Линкольн, если захочет, может еще на несколько дней оставаться у Гранта в Сити-Пойнт. Стэнтон знал, что президенту хочется самому присутствовать при окончательной капитуляции Армии Северной Виргинии.

Сдача ожидалась со дня на день, Линкольн оставался в ставке довольно долго — но так ничего и не произошло. В конце концов, 8 апреля, он распорядился об отьезде. Оркестр на пристани сыграл «Марсельезу» — по-видимому, в честь маркиза де Шамбрена. Линкольн заметил, что маркиз проделал столь долгий путь для того, чтоб послушать гимн Французской Республики, который сейчас во Франции запрещен. Истинная правда — император Наполеон Третий республиканские символы недолюбливал.

Шутке президента, конечно, посмеялись, но потом он удивил окружающих куда сильней — попросил оркестр сыграть «Dixie». Это был неофициальный гимн Конфедерации — так что музыканты просто остолбенели.

«Пустяки, — сказал президент. — Теперь это федеральная собственность».

Заговор Бута

I

Сообщение, отправленное из ставки Гранта в военное министерство 9 апреля 1865 года в 4:30 дня, могло бы послужить образцом лаконичности:

«Достопочтенному Эдвину М. Стэнтону, Военному Министру (Hon.E.M.Stanton, Secretary of War).

Генерал Ли сдался сегодня днем вместе с Армией Северной Виргинии на условиях, предложенных ему мной. Полный текст условий покажет прилагаемая дополнительная корреспонденция.

Улисс С. Грант, генерал-лейтенант».

Условия были довольно щедрыми — Грант позволил офицерам сохранить их личное оружие и багаж, а после просьбы Роберта Ли согласился и на то, что солдаты Конфедерации при сдаче могли сохранить своих лошадей, если они принадлежали не армии, а им лично. На практике это означало, что вообще все кони останутся у побежденных — ни у кого не было времени разбираться с документацией. Грант даже снабдил генерала Ли продовольствием. Число рационов было достаточным для его людей на три дня, но фураж не предоставлялся.

Его нехватка, собственно, и была одной из причин «великодушия генерала Гранта…» — он не хотел забирать у южан лошадей, потому что их было нечем кормить.

Тем не менее, Грант и в самом деле хотел закончить войну как можно скорее и с как можно меньшими затруднениями и неприятностями. Роберту Ли было обещано, что его людям придется только принести клятву верности Союзу, и после этого они без всяких формальностей могут разойтись по домам — трогать их больше не будут.

Победный салют Грант своим артиллеристам сразу же велел прекратить — но на моряков власть его не распространялась. Так что эскадра адмирала Паркера залп за залпом славила великую победу, и с этим генерал Грант поделать ничего не мог. Поэтому он просто занялся неотложной корреспонденцией, написал письмо к уехавшему уже из ставки Шерману и несколько донесений в военное министерство. Потом, по воспоминаниям адъютанта, Грант повернулся к нему и сказал: «Теперь — на Мексику».

Шуточка была очень в его духе.

Генерал Грант просто ненавидел все официальные церемонии, салюты, парады и даже собственную парадную форму. Обычно он ходил в мундире рядового, к которому только велел пришить генеральские знаки отличия, и даже на переговоры с Робертом Ли пришел одетым точно так же. Сам генерал Ли прибыл в ставку своего врага в генеральском мундире, с эполетами и с шарфом через плечо, со шпагой, украшенной золотом, — а его встретил неприметный рыжеватый человек, с трехдневной щетиной и в стоптанных солдатских сапогах.

Вот и теперь, в разгар торжества, он не стал провозглашать никаких здравиц и не стал говорить никаких речей, а как бы напомнил своему штабу, что «надо делать дело…». А поскольку никаких немедленных действий от штаба в данный момент не требовалось, Грант и припомнил фантастическое в своей нелепости предложение Френсиса Блэйра о «совместном походе на Мехико…». Сам Грант, однако, своему собственному совету идти на Мексику не последовал. Вместо этого он довольно быстро собрался и уехал в Вашингтон.

Грантa там ждали.

II

Нелюбовь Улисса Гранта к парадным церемониям разделяли далеко не все — вечером 11 апреля 1865 года Вашингтон был весь иллюминован. Особенно красиво украшен и освещен был купол все еще строившегося Капитолия — его было видно за несколько миль от столицы.

К огромной толпе, собравшейся у Белого дома, обратился сам президент.

Речь была важной, Линкольн хотел избежать любых недоразумений и ошибок, так что он говорил по бумажке. Поскольку держать и свечу, и рукопись ему было трудно, один из его помощников встал за занавесью с лампой в руках.

Президент начал с того, что выразил надежду на скорый и справедливый мир и воздал хвалу генералу Гранту и его доблестным и умелым в своем деле офицерам. Ну, это, собственно, ожидалось.

Однако дальше начались вещи более интересные.

Президент сказал, что установление должного конституционного порядка на Юге встретит несомненные трудности, хотя бы потому, что и среди людей, верных Союзу, нет на этот счет единого мнения.

Линкольн сослался на новое, реконструированное правительство Луизианы: его поддержали только 12 тыс. избирателей, потому что власть федерального правительства и по сей день все еще не распространялась на весь штат. Конечно, этого было недостаточно. И возникал вопрос — следует ли подождать, пока правительство реорганизует уже весь штат, или расформировать его и создать новое?

Линкольн, как у него было в обычае, прибег к якобы народной мудрости: «…если мы хотим получить цыпленка, а у нас пока есть только яйцо, следует ли нам разбить яйцо или подождать, пока вылупится цыпленок?..»

Выбор был очевиден — ну конечно, надо подождать, пока вылупится цыпленок — и толпа наградила оратора аплодисментами.

Толпа, как всегда, ничего не понимала.

Высказавшись в пользу «сохранения яйца», Линкольн отказывался от обещания, которое он раньше дал Кэмпбеллу — отказаться от фарса так называемого «лояльного Союзу правительства Виргинии» и позволить штату сохранить свое собственное законодательное собрание, не упакованное новыми людьми.

Лояльное Союзу правительство Луизианы создавалось военными властями, которые отводили все кандидатуры, которые их не устраивали — теперь такая участь ждала и Виргинию, и другие штаты Юга, которые вскоре будут завоеваны мечом. После сдачи в плен всей армии Роберта Ли можно было действовать куда свободнее, уступки больше были не нужны.

Линкольн пришел к этому решению далеко не сразу.

Его намерения в отношении полной амнистии конфедератам оставались неизменными — он не хотел «…ни тюрьмы, ни виселицы…». Когда Шерман во время встречи в Сити-Пойнт спросил президента, как следует поступить с Джефферсоном Дэвисом и членами его кабинета, Линкольн сказал фразу, которую с некоторой долей приближения можно перевести как «…откройте ворота, уберите загороди, шуганите их из страны…» — и сделал такой жест, как если бы отгонял овец из загона[4].

Хотя, конечно, признаваться в такой политике официально не следовало.

И, pазумеется, Линкольн рассказал «народную притчу» о человеке, который отрекся от алкоголя, но не возражал против того, чтобы в лимонад ему добавляли виски, — он только настаивал, что «…он не должен знать об этом…».

В отношении того, как следует править Югом, Линкольну следовало найти какой-то компромисс между точкой зрения республиканцев-консерваторов, стоявших за восстановление довоенного порядка, и республиканцев-радикалов, которые настаивали на предоставлении гражданских прав всем освобожденным рабам на том основании, что уж они-то будут подлинными сторонниками Союза и не позволят восстановить старую власть.

Сам президент склонялся к компромиссу.

Он был готов предоставить право голоса так называемым «свободным цветным», то есть людям с той или иной долей африканской крови, которые не были рабами еще до Гражданской войны, и добавить к ним тех бывших рабов, которые сражались под флагом федеральной армии. В этом духе он и высказался. Конечно, такого рода вещи уже давно обсуждались в газетах и вызывали бурные споры.

Но 11 апреля 1865 года об этом сказал президент страны — впервые в истории США.

III

Авраам Линкольн, как мы знаем, любил Шекспира. Эту страсть разделял с ним один из людей, слушавших его речь 11 апреля. Но, конечно, этот человек по «шекспировской тропе» ушел куда дальше президента. Он был человеком насквозь театральным — его отец, Джуниус Брутус Бут, был знаменитейшим актером, со специализацией именно на Шекспире. Одно время он был самым знаменитым актером Америки, на спектакли, в которых он участвовал, публика просто ломилась, билеты раскупались за недели до представления.

Сыновья мистера Бута пошли по его стопам — Эдвин Бут славился даже в Англии и был так хорош в роли Гамлета, что гастролировал по всем столицам Европы. Его младший брат, Джон Уилкес Бут, такой известности еще не достиг, зато был горд, красив и пользовался огромным успехом у дам. Первых успехов на сцене он достиг в Ричмонде и перед зрителями появлялся не иначе как после трехметрового прыжка из-за кулис — это производило сильное впечатление.

Джон Уилкес Бут глубоко симпатизировал Югу и симпатий своих не скрывал. В штате Мэриленд, где он жил, Югу сочувствовал каждый второй, так что само по себе это было неудивительно — но Джон Бут, несмотря на свои симпатии к Конфедерации, разделительной полосы между Севером и Югом не перешел и в армию КША не записался.

Брату Эдвину, стороннику Севера, он объяснил, что симпатии симпатиями, а кто-то должен позаботиться об их матери. Но со временем Джон Бут поменял свое мнение. Война явно склонялась в сторону победы Севера, и пламенный конфедерат, Джон Бут, считал, что он «…должен сделать что-то…».

Это «что-то» поначалу рассматривалось как похищение Линкольна.

Как можно похитить главу государства в его столице, подробно не рассматривалось — Джон Бут был человек театральный, и великолепный жест значил для него много больше, чем организационные детали.

По-видимому, пресловутой последней каплей для него стали слова президента о предоставлении гражданства неграм, отслужившим свое в составе федеральной армии. Джон Бут сказал, что это будет последней речью тирана — его мысли переключились с похищения на убийство. План был широк. Бут собирался «обезглавить правительство…» — предположительно следовало убить одновременно и Линкольна, и его вице-президента, Эндрю Джонсона, и государственного секретаря Сьюарда, и генерала Гранта.

К этому времени у Бута уже имелось несколько знакомых, совершенно разделявших его порывы. Ничего крупного они не предпринимали — так, небольшая контрабанда на Юг запрещенных товаров.

Но теперь им предстояло большое дело.

Было известно, что Грант приехал в Вашингтон, виделся с Линкольном, а вечером 14 апреля собирался вместе с ним в театр Форда, на комедию: «Наш Американский Кузен». Билеты на спектакль продавались с тройной наценкой — публика жаждала увидеть президента вместе с главнокомандующим, в одной ложе. Бут хорошо знал театр Форда — заведение принадлежало другу его семьи, у Бута был туда постоянный пропуск, и он даже личную почту получал на адрес театра.

Лучшего места для покушения ему трудно было даже и пожелать.

IV

Если поглядеть на середину XIX века из сегодняшнего дня, какие-то вещи просто поражают. В частности, это относится к вопросам обеспечения безопасности глав государств. За десять лет до 1865-го, в 1855-м, неограниченный повелитель огромной Российской империи, царь Николай Первый, разъезжал по своей столице не только без всякой охраны, но даже и без свиты, и без единого адъютанта.

Никаких покушений на себя он не опасался.

Времена, конечно, менялись, и в 1881 году его сын будет убит террористом на улицах Петербурга, но Николаю Павловичу, Императору и Самодержцу Всероссийскому, и в голову не приходило как-то ограничивать свои прогулки, и он мог, например, в задумчивости выйти из Зимнего дворца на набережную Невы — в полном одиночестве.

Линкольн в этом отношении вел себя примерно так же.

Когда ему пришло в голову посетить Ричмонд и отправиться в Белый дом КША, чтобы «посидеть в кресле Джефферсона Дэвиса…», он пошел туда пешком. Город, конечно, был уже оставлен противником, и за президентом шел отряд из десятка моряков. Hо если бы в Ричмонде оставaлся хоть один солдат Конфедерации с винтовкой в руках, то один-единственный выстрел из окна мог бы оставить США без президента — и никакой эскорт этому бы не помешал.

В общем, понятно, что если Линкольн мог вести себя столь беззаботно в Ричмонде, то уж в Вашингтоне он тем более ни о каких мерах безопасности и не помышлял. Скажем, о его появлении в театре Форда было известно заранее, и администрация театра даже позаботилась известить публику об этом событии специальной печатной афишкой.

И тем не менее, заговор Бута легко мог бы провалиться — уж больно велика была разница между размахом замысла и безнадежно дилетантской манерой исполнения. По плану предполагалось, что ровно в 10 вечера 14 апреля будут одновременно убиты президент Линкольн, генерал Грант, вице-президент Джонсон и государственный секретарь Сьюард.

Эндрю Джонсон жил, как ни странно, в отеле, и один из убийц должен был найти его там. Госсекретарь Сьюард все еще не оправился после дорожного инцидента, был прикован к постели — и второй убийца был отправлен к нему домой, якобы как посыльный с лекарством от доктора. Оба заговорщика были вооружены шестизарядными револьверами — но сам Джон Бут, которому предстояло самое главное дело — убийство Линкольна и Гранта, почему-то запасся не револьвером, а однозарядным пистолетом системы «дерринджер»[5]. Такого рода оружие было легко спрятать, но оно, случалось, отказывало, и «дерринджеры» часто носили парами — их даже продавали в таком парном наборе. Тем не менее, Бут взял только один пистолет — почему-то он не подумал о том, что надо подстраховаться.

Как он собирался сладить при этом одновременно и с Линкольном, и с Грантом, остается непонятным, но его задача неожиданно упростилась. Генерал Грант от приглашения Линкольна посетить вместе театр Форда вежливо уклонился. Дело тут в том, что генерал посоветовался с женой — и ее перспектива делить ложу с Мэри Линкольн отнюдь не восхитила. Так что Гранты сослались на то, что они вечером 14 апреля уезжают в Нью-Джерси — навестить родственников.

Линкольн не настаивал и, по всей видимости, не обиделся — он свою супругу знал хорошо. В итоге вместо Грантов места в президентской ложе достались дочери сенатора Харриса, Кларе, и ее жениху, майору Рэтбону.

Еще меньше огорчилась миссис Линкольн.

Грантов она не любила, а вот к Кларе Харрис благоволила. Поскольку гостей в президентскую ложу она пригласила самолично, ее муж мог надеяться на то, что вечер пройдет без истерик. По ходу пьесы дверь в президентскую ложу отворилась, Джон Бут появился на пороге и выстрелил Линкольну в затылок. Майор Рэтбон сидел довольно далеко от президента, но он вскочил и вцепился Буту в рукав.

Тот ударил его ножом.

Бил он крайне бестолково, сугубо по-театральному, с якобы «злодейским замахом» сверху, и майор успел заслониться рукой. Но нож был тяжелый и острый как бритва, он прорезал одежду, майор оказался ранен и в руку, и в лоб, так что Буту удалось вырваться. Он спрыгнул из ложи на сцену, выкрикнул: «Sic semper tyrannis» — «Так всегда [происходит] с тиранами» — это было официальным лозунгом штата Виргиния еще со времен Войны за независимость.

Бут при прыжке зацепился шпорой за знамя Союза, на сцену приземлился неудачно и, как оказалось потом, сломал себе ногу чуть повыше щиколотки. Тем не менее, в дикой панике, которая возникла в театре, он сумел ускользнуть из зала на улицу, где его поджидала оседланная лошадь. Говорили, что перед бегством он кричал: «Теперь Юг отомщен!» — но свидетельские показания на этот счет расходятся — в тот момент было не до него. Линкольна перенесли в дом Уильяма Петерсена, напротив театра.

Там 15 апреля, в 7:22 утра, он и скончался.

Окончание

___

[1] Mary Todd Lincoln, by Jean H.Baker, W.W.Norton & Company, New York — London, 1987. Р. 239.

[2] Портер был вторым человеком после Фаррагута, удостоенным чина адмирала. Он пользовался высочайшей репутацией во флоте США того времени, участвовал, в числе прочего, в военной кампании Гранта на Миссисипи. Был сводным братом адмирала Фаррагута.

[3] U.S.S. «Malvern», флагманский корабль эскадры, блокировавшей устье реки Джеймс.

[4] «…frighten them out of country, open the gates, let down the bars, scare them off…» — Lincoln, by David H. Donald. Р. 583.

[5] Термин «дерринджер» (Derringer) происходит от фамилии оружейника Генри Деринджера (Henry Deringer), производившего в первой половине XIX века компактные однозарядные капсюльные пистолеты, предназначенные для стрельбы на минимальных дистанциях. Считались излюбленным оружием шулеров.

Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *