Генрих Иоффе: Молевой сплав

 172 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Пьют они там, в леспромхозе. Только дороги подсохнут, поправятся — пойдут машины. А с чем? Глянь в кузова: нет, чтобы там какие продукты. В три ряда, один на другом, ящики с бутылками. Водку первым рейсом везут в леспрохозы. Да и какую водку-то! Коричневым сургучем бутылки запечатаны. Самая дешевая…

Молевой сплав

Генрих Иоффе

 Генрих Иоффе Мужа хозяйки, у которой квартировал Кирилл по прибытии на работу в школу городка Костромской области, звали, как Чапаева: Василий Иванович. Был он небольшой, сухонький, но крепкий. В войну служил мичманом на торпедном катере. От того времени остлись у него ампутированная выше локтя левая рука, орден Красной звезды, медаль «За отвагу», и морская фуражка, правда уже с треснутым козырьком. Пустой рукав он засовывал за ремень рубахи, боевые награды держал в ящике стола, а старую фуражку снимал редко.

И дома бывал не часто: работал в лесу, в леспромхозе. Приходил раз в неделю, а то и две. Кирилл ждал его приходы, хотя и являлся он почти всегда крепко «выпимши».

Хозяйка ворчала, а то и ругалась, но Василий Иванович особо не реагировал.

— Ты, мать, больно-то не расходись, — говорил он, — Меня как зовут знаешь? Как самого большого героя Чапая, это, брат, уважать надо. Вон жилец наш Кирюха — человек городской, ученый, а меня всегда слушает, даже, бывает, и записывает.

* * *

Это было правдой. Многие рассказы Василия Ивановича были для Кирилла находкой. Он и сам, бывало, просил:

— Василь Иваныч! Рассказал бы что-нибудь из своей жизни. Много ведь чего видел!

— Видел! Видеть это что! Пережить надо. На своей собственной шкуре испытать.

— У вас тяжелая жизнь была?

— Сказал: тяжелая! А легкой она бывает? До войны жили мы бедно. Семилетку я кончил, надо вкалывать. А где? Мы — лесные. У нас кругом леса. Зимой его валят, к берегу реки тракторами бревна подтаскивают, а весной, как река разольется, вода поднимется, пошел по течению сплав. Называется молевой. И так до запани, запруды, целое бревенчатое поле получается. Дальше ходу нет. Отсюда бревна и разбирают кто куда. Но потери при таком сплаве большущие…

Вот и я, как бревнышко, поплыл по жизни. Молевым сплавом. Туда — сюда меня водило. Где только не работал! На складах, слесарем в МТС, лесогоном: шел по берегу с длинным богром, «заблудшие» и утонувшие бревна на путь направлял или поднимал. Был слух будто канадцы брались поднять лес со дна, реку расчистить. Не знаю верно ли. У них своего леса хватает…

А тут и война. Меня как речного человека во флот взяли. На торпедный катер попал. Но про это дело в другой раз расскажу.

* * *

Если Василий Иванович приходил домой, как он выражался, «не под балдой», рассказа от него не жди: на полати лез спать. А вот ежели только «выпимши», тут бери карандаш и тетрадку.

Залезет на свои любимые полати, оттуда кричит жене:

— Мать! Слазь-ка в подпол, принеси молочка от бешеной коровы, мы с Кирюхой на посошок выпьем. Я ему рассказывать буду, а он слушать. В дальнюю дорогу пойдем. Жена Марья ворчит сердито, но в подвал спускается…

Ну вот,— говорит Василий Иванович, — на торпедный катер, значит, я попал, экипаж 6 человек, командир старший лейтенант, между прочим еврей. Если не путаю, Цимбал ему фамилия. Из Одессы. Ну парень! Я таких и не видывал. Смерти не боялся, слушались мы его, как бога.

Вооружение у нас — две бортовые торпеды, пулеметы, была еще, кажется, зенитка. В 43-м году мы и еще три катера под Новороссийском десант прикрывали. Все вроде шло ничего, пока немец снаряд в наш правый борт не засадил. Накренило нас так, что мы другим бортом в воду ушли. Но ничего, устояли. Только Цимбалу осколок по голове пришелся и его волной смыло. Слышу кричит кто-то:

— Командир за бортом!

Еще один снаряд, слава богу, не долетел, но поднял волну еще круче. Я бушлат скинул, нырнул. Холодно: то ли сенябрь, то ли октябрь был. Руками под водой шарю: нет никого. Проплыл немного — есть! Но вижу: командир наш без сознания. Живой, мертвый — не знаю. Подплыл под него, на спину принял, одной рукой придерживаю, чтобы не соскользнул, другой — гребу к берегу. Немного уж осталось, видел как солдаты наши бежали мне навстречу, да тут меня пулей в руку и ужалило…

Вытащили нас обоих живыми. В медсанбате мне руку отпилили. Я сильно переживал, ни с кем больше недели не разговаривал. А тут один вологодский мне сказал:

— Чего ты нахохлился? Тебе ж, считай, подвезло. Оттяпали-то левую руку. А главная, правая при тебе.

Я подумал: и правда.

Вот такая, парень, история из молевого сплава моей жизни.

* * *

Осень самое худшее время в этих местах. Низкие тучи сыпят снег пополам с дождем. Дороги размыты, грязь чуть ли не по колено. Тоскливо. И встает прошлое, друзья, отец, мать, о которых раньше мало думал, которых мало жалел. Вспоминается Тургенев:

Утро тманное, утро седое,
Нивы широкие, снегом покрытые.
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые…

* * *

Ждали из леса Василия Ивановича.

Хозяйка Мария Сергеевна возится у печи, шурует ухватами и чугунками, не оборчивась к Кириллу, говорит:

— Вот гляди: 10 часов уже, а его все нет. Пьют они там, в леспромхозе. Сам посуди что делается. Только дороги подсохнут, поправятся — пойдут машины. А с чем? Глянь в кузова: нет, чтобы там какие продукты. В три ряда, один на другом, ящики с бутылками. Водку первым рейсом везут в леспрохозы. Да и какую водку-то! Коричневым сургучем бутылки запечатаны. Самая дешевая. Не лучше самогона. Беспокоюсь за своего Чапая: пить он стал много. Ругаю его, а он мне в ответ:

— Не боись, мать! Я еще на плаву, до запани далече.

— А так уж и далече ли? Надежда на Бога.

— А Бог есть?

— Ну а как же.

— Что же смотрит?

— А ведем себя не по божьим, а по своим, выдуманным законам.

— Вон что!

* * *

Нашли Василия Ивановича утром. Он упал на обледенелой полянке и заснул, а ночь была морозная. Кончился, как он говорил, его жизненный молевой сплав.

Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *