Олег Кац: Город — гнилое яблоко

 344 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Из окна палаты института ревматизма, бывшего здания гимназии, где когда-то учился Брюсов, был виден странный пейзаж — заброшенные монастырские постройки, облезлые и разрушающиеся, странно напоминающие саврасовских «Грачей»; вороны так же, как грачи Саврасова, сидели на голых ветках и плавно кружили в непогожем небе. Все видимое из окна пространство выглядело неживым и давным-давно покинутым, весь участок между Петровкой и Пушкинской.

Город — гнилое яблоко

(Поток сознания)

Олег Кац

Румяное яблоко, лежащее в вазочке, хочется откусить, и, поднося ко рту, ожидаешь, что раздастся свежий хруст, и на язык потечет восхитительный душистый сок. Но в последний миг иногда замечаешь, что румяная поверхность слегка сморщена, а пальцы ощущают легкую податливость плода.

Если разломить такое яблоко, внутри обнаруживается полость, наполненная мертвой черной плотью и плесенью.

Такое открытие я сделал однажды в Москве, в памятный год Чернобыля. В самом центре, справа от кинотеатра «Россия», позади знаменитого Елисеевского гастронома, были какие-то склады, заброшенные полупромышленного вида здания, каменные колодцы дворов за наглухо заваренными железными воротами.

Из окна палаты института ревматизма, бывшего здания гимназии, где когда-то учился Брюсов, был виден странный пейзаж — заброшенные монастырские постройки, облезлые и разрушающиеся, странно напоминающие саврасовских «Грачей»; вороны так же, как грачи Саврасова, сидели на голых ветках и плавно кружили в непогожем небе. Все видимое из окна пространство выглядело неживым и давным-давно покинутым, весь участок между Петровкой и Пушкинской.

Такую же мертвую лакуну я обнаружил спустя несколько лет в Ленинграде. В двух шагах от Невского, в поисках дома, где жила моя дочь, снимая кухню в огромной, бывшей коммунальной квартире, я увидел ряд мертвых, с заколоченными подъездами и окнами домов.

Жители этих домов после долгих изнурительных лет ожидания получили жилье на Гражданском проспекте или в районе Комендантского аэродрома. А их брошенные обиталища стояли, годами ожидая новых русских или иностранцев, которые купили бы их и привели в порядок, восстановили бы дворянские огромные камины, превращенные в кладовки, отреставрировали бы купечески пышную лепнину потолков, перерезанную грубо оштукатуренными, наспех, но на долгие восемьдесят лет возведенными перегородками.

В окне одного из таких домов я увидел косо висящий многослойный пласт обоев, на обороте которого был выгоревший газетный Ленин в траурной рамке, и помнится, в который раз пожалел об отсутствии фотоаппарата.

Ленинград вообще поражал меня своей противоречивостью и странностью совпадений, с первого моего посещения. В 65-ом, во время белых ночей, отец, участник какой-то научной конференции, взял меня с собой. В гостинице место было только для него, не помогли ни уговоры, ни радужная бумажка, как бы случайно забытая в паспорте. После обхода отелей, названия которых будто списаны были из «Мистера Твистера», отец обратился к пролетариату — швейцару в засаленной на рукавах ливрее, от которого остро пахло «чесноковой» колбасой.

Поблуждав по непривычно прямоугольным перекресткам, мы пришли в темноватый дворницкий полуподвал. Неторопливый хозяин, лицо которого напрочь стерлось из памяти, тщательно оговорил условия проживания, особо подчеркнув, что чай будет всегда свежий, а «не спитой». Отец, как старший, был уложен в отдельную каморку со сводчатым потолком и без окон, запиравшуюся изнутри на шпингалет, приколоченный к щелястой дощатой двери. Мне было отведено место в общей, единственной жилой комнате на железной кровати с никелированными шарами.

К утру внук хозяина вытащил все до последней копейки деньги из висящих на спинке стула моих брюк.

Обнаружив это, мы, вместо запланированного посещения Кунсткамеры (тогда билет в нее просто свободно продавался в неприметном окошке, а школьникам и студентам вход был почти бесплатным), пошли на поиски моей бывшей одноклассницы Веры, дочери коменданта общежития института советской торговли.

Адрес общежития был — площадь Труда, 1, посредине между мостом лейтенанта Шмидта и Исаакием. Хозяйки дома не оказалось, с чемоданами в руках мы пошли на экскурсию по собору, вернулись… Ее все не было. Вахтерша пожалела нас и дала свой адрес. Усталые, мы притащились в указанный ею дом позади Сада отдыха, слева от Мариинского театра, позвонили. Надтреснутый старческий голос долго через закрытую дверь выяснял, кто мы, потом, лязгая цепочкой, дверь приотворилась, и плохо пахнущий небритый старик в бушлате и бескозырке с неразборчивой надписью на ленте, отказал нам в просьбе хотя бы оставить чемоданы до прихода хозяйки.

«Я только из Ленинграда — сказал он. — А там знаете как, оставит человек вещи, и нет его. А потом вдруг придут и спрашивают — чьи вещи, куда девал человека… Нет.»

Дверь захлопнулась.

Никогда не забуду ужас в глазах отца, когда он объяснял мне смысл происшедшего. Этот человек двадцать лет назад эвакуировался из блокадного Ленинграда, города, где людоедство стало одним из способов выживания.

Об этом я никогда раньше не читал и не слышал.

Совершенно измочаленные, мы вышли на Невский и… напротив знаменитого своими пирожными кафе «Север» встретили Веру!

Спустя много лет я работал несколько месяцев в ленинградском институте, проектировавшем атомный энергоблок и безуспешно разыскивал Веру, тогда уже работавшую художником у знаменитого Хуциева. Незадолго до отъезда я шел из сада отдыха, где любил в выходной поиграть в шахматы, взяв под трехрублевый залог потертую доску и почти на том же месте, напротив «Севера», догнал Веру, озабоченно несущуюся куда-то.

Удивительная встреча была у меня в маленьком букинистическом магазине на Литейном. Продавец дал мне из витрины потертый томик «Русской правды» Пестеля, и я стоял, подсчитывая выгребенные из всех карманов и заначек деньги. Сумма была по тем временам немалая, сорок рублей, и я с сожалением вернул книгу, а вернее, уступил дышавшему мне в спину другому покупателю. Подмышкой у меня были только что купленные два экземпляра книги Р.Файнберг о Викторе Конецком. «Что, нравится Конецкий?» — спросил он. «Да, у нас его любят.» «Где это — у вас?»… Мы обменялись еще несколькими фразами, и я поехал в свое общежитие.

В трамвае, открыв книгу, на первой странице я увидел портрет своего недавнего собеседника.

Ленинград поражал меня многим.

Удивительными были дешевые столовки, где выдавали такие полноценные порции мяса с гречкой, что однажды у меня вырвалось: «А что же они воруют?»

Совершенно непонятно было, почему не убирают снег на улицах. Кое-как убирался только Невский и еще несколько центральных улиц. По остальным улицам и переулкам мы ходили, протаптывая тропки. Ночами свежевыпавший снег покрывал брошенные бутылки, пакеты и газеты, окурки и желтые следы мочи на сугробах. Все это утаптывалось и укатывалось, а время уборки приходило только весной.

Странным было и огромное количество пьяных. С утра на Невском можно было встретить самые разнообразные пошатывающиеся фигуры — от вырвавшихся из под власти сухого закона финнов, полубредущих-полуползущих под стеной, до «отдыхающих» от экспедиций геологов, от рефлексирующих интеллигентов до бомжей. Милиционеры «деликатно» не замечали пьяных.

Странным казалось и соседство великих музеев, богатых букинистических магазинов, образованнейших специалистов и неприкрытых жлобов и хамов, откровенных антисемитов. Однажды я потратил довольно много времени, изучая депутатский список и нашел там исключительно русские фамилии. Доводилось мне слышать и такое объяснение всем Ленинградским бедам — понаехали, дескать, после блокады всякие с Украины, коренных не осталось. Это сказал крепко пьющий инженер Андрей М., убежденный юдофоб. Он пытался объяснить мне и причину своей нелюбви к евреям, снизойдя до меня только потому, что схемы управления я делал намного лучше его. Не смог, запутался, захлебнувшись патологической злобой. «Не обращай внимания, — сказал мне его начальник. — Больной человек». Я и не обращал. Привык.

Вечерами город накрывала долгая сырая тьма с радужными ореолами вокруг фонарей, скрывала наслоения мусора и придавала ему нереальный, романтический облик. Во мраке потусторонне светились покрытые радиоактивной краской указатели улиц и домов. Осенью волглый ветер тащил газеты по переулкам Василеострова и Петроградской стороны, они прилипали к мокрым мостовым каменного города.

И именно в этом городе потом жила моя дочь.

В центре Киева долго тоже были две таких раковых полости.

Это был дом на Большой Житомирской, десять лет стоявший на реконструкции, с изумительным видом на Киевицу из окон, выходящих во двор. Дом был облюбован богемой и бомжами, там встречались «лица сомнительного происхождения» и трезвости. Там любила гулять моя дочь, ездила туда с ребенком. Место это у нее назвалось когда-то «БЖ», потом, для ребенка, «прикольная горка».

Вторым был большой квартал у Бессарабки, бывшая гостиница «Метрополь», вокруг которой лет пятнадцать велась тайная война за обладание, в которой, кажется были и жертвы.

2007

Print Friendly, PDF & Email

Один комментарий к “Олег Кац: Город — гнилое яблоко

  1. «Поток сознания» Олега Каца, прервавшийся неожиданно на БЖ, многослоен и интересен (Moсква — Ленинград — Киев)…
    Буду внимательно и терпеливо ждать продолжения.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *