Леонид Рохлин: БЕССМЕРТИЕ ТАЛАНТА

 197 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Жил-был во второй половине XV века Поэт. История не сохранила потомкам ни его точного имени, ни ранней биографии. Да и поздняя весьма отрывочно. Известно лишь, что в то благословенное Аллахом время при дворе ширваншахов Дербенди, что удобно приютился на берегах Каспийского моря, вдруг засверкала поэтическая звезда и дивные лучи осветили небольшое государство.

 БЕССМЕРТИЕ ТАЛАНТА

Леонид Рохлин

Кажется закономерным, что пламенная душа, вырвавшись из мёртвой физической оболочки, вдруг, через много столетий, просыпается в другом обличье. И начинается не менее яркое горение. Душа столь же страстно сызнова переживает те же чувства, рождая глубокие мысли, как и в первой жизни, словно получив по наследству. Историю такой души, жившей в двух разделённых столетиями эпохах, поверьте, совершенно правдивую, попытаюсь вам поведать.

Жил-был во второй половине XV века Поэт. История не сохранила потомкам ни его точного имени, ни ранней биографии. Да и поздняя весьма отрывочно. Известно лишь, что в то благословенное Аллахом время при дворе ширваншахов Дербенди, что удобно приютился на берегах Каспийского моря, вдруг засверкала поэтическая звезда и дивные лучи осветили небольшое государство.

Роняя розы, рубиновые слёзы,
А может быть благоухающую кровь.
Венцом томленья, цветов печали
Не соберут их чаши вновь.
За словом слово свежо и ново
Роняю в мавзолей стихов.
Упавших песен уж не поднимет сердце
Как не вернёт вчерашних снов.
( Все стихи здесь и далее в переводе Т.А.Шумовского)

В описываемое время царствовал в Ширване шах Фарух Йасар. Страна расширялась и процветала. Прежний шах перевёл столицу султаната из Шемахи в Баку, быстро растущий город на перекрёстке морских и сухопутных торговых дорог. Новая столица обустраивалась дворцами и мечетями. Её опоясывали высокие стены в три ряда, между которыми тянулись глубокие рвы, соединённые с морем. В цитадели теснились дома вельмож. Над ними возвышался огромный дворец шахиншахов.

Когда спадала дневная жара, во дворце устраивались шумные диваны. Ценил Фарух Йасар философию и науку, не отказывая и в удовольствии услаждать взгляд и слух танцами рабынь, звучными пышными элегиями и газелями соревнующихся поэтов и предсказаниями астрологов, восхваляющих процветание страны и мудрость правителя. Но вскоре диван молодого султана тускнеет. Умирает любимый придворный поэт престарелый Бадр Ширвани, а вскоре смерть настигает и звезду дивана, философа и астронома Саида Иахья.

Вот тут и приводит ко двору шаха его брат эмир Манучихр малоизвестного поэта, представляя как Атааллаха Аррани, родом из маленького степного городка Аррана на берегах Куры. Горькое, голодное, безрадостное детство в большой семье, как вспоминает впоследствии поэт. Оно внезапно окончилось, когда его взял в Шемаху после смерти родителей бездетный родственник, писец из канцелярии местного правителя. Вероятно там Атааллах окончил медресе и там же проявился поэтический дар, привлекший к нему внимание брата шахиншаха. Вероятно и то, судя по стихам, что новые родители поэта были людьми образованными, воспитавшими сына в идеалах добра и справедливости.

Молодость и надежды бурлят в крови поэта. Не сдерживаемая смелость иронических строк, привлекают к нему друзей из круга золотой молодёжи, окружающих трон. Блистательный, острый и язвительный язык Атааллаха быстро возносит его в ближнее окружение молодого султана, любящего потешаться над вельможами, которых высмеивает поэт. Но это же становится и причиной возникновения врагов. Пока тайных, плодящих слухи о развратности поэта, его безбожии. Вскоре собрание факихов, мусульманских законоведов, грозно предупреждает поэта о недозволенности его мыслей и лишь благосклонность шаха пока спасает Атааллаха.

 Он приобретает славу поэта застольных радостей и любовной лирики. Прославляет ощущения случайной любви, призывает ловить минуты счастья, не омрачать дни мыслями о загробной жизни.

Тревожным сном близка гроза.
Ночных цветов полны глаза.
И на ресницах спящей розы
Благоуханная слеза.

Когда двоих сближаются уста,
Плетут венок у алой розы рта.
Вино и мёд, желанье и покорность,
Огонь и вихрь, порыв и красота.

Целуй! Прока пылаешь вся дрожа,
Целуй! Пока твоя любовь свежа,
Целуй! Пусть нам завидует монашка
И постаревший в юности ханжа.

С темницы дня упал замок,
Струится золотом восток.
На розовой груди рассвета
Трепещет огненный сосок.

О любви не говори,
Слов ненужных не дари.
О любви мне скажет тело
Цвета утренней зари…

Льётся струя огня,
Чашу к себе склоня.
Губы, глаза и руки
С жадностью пьют меня.

И молитвы и вино
Мне наскучили давно.
Без любви нам в жизни холодно
И пустынно и темно.

Ты склонила на стол сеновалы янтарных волос.
Наступило раздумье и мрак и мерцание рос.
Предзакатное небо на синюю скатерть залива
Уронило шафран и тяжелое золото кос.

К ноздрям зенита раб-восток
Вздымает солнечный цветок.
Всю глубину и синь зенита
Творец для глаз твоих совлёк.

Вот гроздь и девушка — в них кровь.
Одна и та же — ты не прекословь.
Один и тот же хмель нам сыплют зрея.
И гроздь в вино и девушка в любовь.

Ты вся горишь от ласк еретика.
Такт вот где ключ от твоего замка!
Ты сбрось одежды, чтоб не запылали
На жарких бёдрах легкие шелка.

Сонмы звёзд — какая им цена?
Это жемчуга морского дна.
Или это угли из жаровни
Невзначай рассыпала луна.

Хмельные губы светятся вином
Или вино пылает их огнём?
Или восход их разрумянил жарко,
Или отсвет кипенья роз на нём.

Поэмы Аррани — ты видишь, точно реки.
У каждой свой исток, свой путь и берега.
Их свежесть у людей приподнимает веки,
В них сердце отмывают. И навеки
Становится сердцам свобода дорога.

До последнего вздоха, расцветая живи,
До последнего взгляда наслажденье лови.
Этот узкий бокал торопящейся жизни
Переполни искрящемся светом любви.

Поэт чрезвычайно любопытен. Путешествует по Ширвану, знакомится с купцами из Персии, Трапезунда, Кафы, таинственной Индии, увлечённо интересуясь образом жизни и религией далёких стран. Узнаёт о богооткровенных текстах Веды, о жизни Будды Гаутамы, о брахманах, кшатриях.

Знакомится и с парсийскими купцами, поклонниками Заратуштры. Их много в Ширване. Парсийские жрецы, проповедующие Веру в очищение мира, в обязательное становление человека в добре, особо интересуют Атааллаха. Часто общается с верховным жрецом парсов, Мир Сайидом и в долгих беседах узнаёт об истоках веры, возникшей тысячелетием ранее на берегах северных рек Итиля и Камы среди неведомых праславян. Кто они, эти северные исполины — размышляет поэт.

И тут судьба сводит Атааллаха с потомками праславян, появившихся в это время в Баку.

Глубокомысленный, дальновидный и осторожный политик Иван III, нащупывая на юге союзников против Золотой Орды и не менее богатых торговых партнёров, посылает ко двору Фаруха Йасара посольство во главе с думным дьяком Василием Паниным с богатыми дарами.

В числе посольских и купец из Твери Афанасий Никитин. Тот что первым проник в Индию. Ловкий и грамотный коммерсант, до того нередко посещавший генуэзскую Кафу, знающий языки и успех в коммерции. Его роль в посольстве официально экономическая, но позволительно предположить, что более разведывательная. Узнать о путях-дорогах в Персию, познакомится с богатыми и влиятельными купцами, проведать их интересы и возможности, заинтересовать торговлей с Московией.

Будучи принятым при дворе шахиншаха Афанасий несомненно знакомится с весьма осведомлённым придворным поэтом. Афанасий старается заполучить достоверные сведения о тесноте дипломатических связей, о переговорах Ширвана с татарами Орды, османами и Персией. Ну, а поэта что влечёт? Его толкает, конечно, любопытство и жажда познаний о неведомой и невероятно далёкой стране славян, процветающей где-то на прародине парсов.

Позволительно предположить, что они сдружились, будучи молодыми, жизнерадостными, удачливыми людьми. Возможно предположить, что душа поэта обращается именно к Афанасию в словах —

Но может быть мой донесётся голос
К другим векам. И новый муж стиха
Вспоит своих поэм упругий колос
Живой водой святого ручейка.

Афанасий лёгок на язык, умеет живо говорить, перемежая шутками и прибаутками рассказ, поражая богатое, легко проницаемое, доверчивое воображение поэта, заряжая бесхитростную душу неистовыми славянскими мотивами. Пушистые снега на долгие месяца ковром покрывают огромные пространства — живописал купец поэту. Проехать можно только в санях, запряженных тройкой резвых коней. Едешь день, другой, пятый среди безлюдной бело-зелёной равнины или вдоль русла реки, обрамлённой безмолвной, бесконечной, дремучей тайгой. В тишине слышен скрип деревьев и таинственные посвисты.

Здесь купец выкатывал от испуга глаза, прикрывая ладонями рук.

Это сказочный леший бродит в лесу и попискивает, почёсывая шкуру о стволы. Вдруг выскочит ошалевший заяц, которого вспугнула баба-Яга, взлетая на ужин к соседке. Со сна мечется заяц меж кустов, затем кубарем скатывается к реке и замирает в торосах довольный, что не попал на ужин. Атааллах, не зная верить или не верить, но видя сквозь пальцы смеющиеся глаза купца, закатывается от громкого детского смеха.

Время их знакомства совпадает с самым счастливым и безоблачным периодом жизни поэта. Он влюбляется неистово и глубоко.

В твои слова и мысли, ум и тело,
В глаза и губы, негу тайных лон,
Во всё твоё ревниво, гордо смело
Сегодня я, пылающий, влюлён.

Царствуй ночь. Не надо дней.
Мне во тьме всего светлей.
Мне в глазах Илен сияет
Солнце юности моей.

Вошла в меня больным цветком.
Душистым разрослась венком.
И навсегда во мне раскрылась
Благоуханным цветником.

В синих глазах и отлив и прибой.
Моря и неба простор голубой.
Доброе утро. Светлое утро.
Пусть и под вечер будет с тобой.

Тебя я увидел и вновь,
Проснувшейся страстью взволнована кровь.
И снова несу в растревоженном сердце
Надежды и муки, печаль и любовь.

Вот! Наконец. Кружится голова.
Ты рядом. Ты знакомая едва.
Глаза блестят и ласковые губы
Мне робко дарят нежные слова.

Женщина, её звали Илен, вероятно из гарема знатного сановника, вероятно грамотный, мыслящий человек, остро ощущающий невыносимость своего положения. Она ищет выход.

И находит, полюбив Поэта, открыв ему сердце. Тайные встречи, горечь расставаний, предчувствие беды обостряют чувственность “царедворца-невольника”. Страсть достигает немыслимой высоты, когда приходит известие о смерти Илен. И льётся безмерная печаль, а затем каскадом злые гражданские, философские стихи. Поэт их прячет, но в минуты бесед с друзьями, опьянённый вином и любовью, выплёскивает наружу.

Я хожу и твержу — умерла, умерла, умерла.
Ибо розу тебя бестелесная тень сорвала.
И рассвета роса не умчалась к полдневнему солнцу.
А с твоих лепестков, как слезинка с ресницы, стекла.

Не умерла возлюбленная. Нет!
Она вбежала в дом сестёр-комет.
И в звёздный час, как ранее струится,
Из глаз её меня пленивший свет.

Она с улыбкой ясной вступила в мир теней,
Как будто гомон жизни навек остался с ней.
Она уснула тихо в руках любви и веры.
А мы их растеряли и плачем перед ней.

У алых губ и у вина,
И у любви — судьба одна.
Спросил я жизнь. Скажи зачем
Ты умирающим дана…

А слухи ползут, собираясь в чёрные клубки жалящих змей и всё чаще кусают уши “доброго” шаха. Он безбожник, он высмеивает власть шаха, попирает законы шариата, проникает в гаремы и, о ужас, разглашает тайны двора в беседах с иноверцами, посланниками царя Ивана III. Он враг трона, призывает народ к непослушанию, к свержению Аллахом предначертанного порядка.

Мулла зовёт на добрые дела…
Не говори, что он глупей осла.
Расчётлив он, живёт как первый грешник,
А вступит в рай. На то он и мулла.

Помесь волка и овцы,
Наглецы и подлецы.
Над одними, под другими.
Научите жить, отцы.

Нас пастыри наши пасут, как овец.
Не ждёт ли покорных овечий конец?
Дурак рукоплещет, а умный трепещит.
Опасно, когда рукоплещет глупец.

Шах и его рабы не знают сна.
Лжи и крови измерена цена.
Уж не народа, а друг друга все боятся.
Умри держава! Ты обречена.

Телохранителей у шаха и не перечесть.
И не одна в Ширване плаха есть.
Кто не согласен, тот опасен. О жалкий шах!
Не от закона, а от страха родится месть.

Ревнители покоя Шемахи.
Давно мне казнь пророчат за грехи.
Но что мне смерть. Как птицы рвутся
Из сердца в вечность новые стихи.

Терпение грозного Фаруха Йасара лопается, поэта хватают и после впечатляющего гражданского суда на базарной площади, где сжигают свитки стихов, бросают в казематы тюрьмы. Посольство Василия Панина спешно покидает Баку, а следы Афанасия Никитина теряются в Мазендеране (Персия), куда он успевает отплыть на торговом корабле под видом парсийского купца. Его дальнейшая судьба общеизвестна. Скитания по Персии, Индии и возвращение усталым и больным домой. Он умирает под Смоленском, чуть-чуть не дойдя до берегов родной Волги.

Судьба Поэта более безрадостна. Долгие годы одиночества в азиатской тюрьме, глубоком колодце, освещаемом солнцем на час-другой, для честолюбивого поэта, привыкшего к славе, познавшего свой дар, не могли истребить потребность творить. Память талантливого человека постоянно рождает мысли, стихи газели и навечно заносит в клеточки души. Они не умрут и даже через столетия, волею Творца, передадутся душе другого человека. И тот повторно переживёт те же события — взлёты и падения, славу и унижения. Но всё же сумеет расшифровать код клеточек и передать мысли-стихи своему и последующим поколениям.

В темнице Атааллах запоминает всё новые и новые стихи. Естественно другие — гражданские, философские, заполненные надеждой увидеть светлый и добрый мир, пронизанные Любовью к единственной Женщине, незабвенной Илен. И надежда однажды осуществляется. Шах вспоминает через долгие годы Поэта и отпускает паломником в Мекку к священной Каабе.

Поэмы Аррани, ты видишь, точно реки.
У каждой свой исток, свой путь и берега.
Их свежесть у людей приподнимает веки.
В них сердце отмывают. И навеки
Становится сердцам свобода дорога.

Страх перед смертью — преходящий страх.
Земля всосёт и перемелет в прах.
И светлый мозг, впитавший мудрость мира.
И тяжкий вздох, застывший на устах…

Тускнеет блеск ума, охладевает пыл.
Я выжег сам себя, я выбился из сил.
Устал я, изнемог и безразлично мне
Всё сущее на той и этой стороне.
Я делал всё что мог. Я делал свыше сил.
Я кровь свою в свои стихи вмесил.
Натягивал себя упруже тетивы…
Я сделал всё что мог. Но что хотел…Увы!

Да будет день и час настанет,
Когда огнём моим горя,
Последний раб с мечом восстанет.
На всё поправшего царя.
И если в слове ярость жала
Всегда останется жива.
Разящей тяжестью металла
Ворвутся в мир мои слова.

Через несколько лет скитаний по святым местам поэт возвращается в родную Шемаху. Возвращается через Трапезунд и Грузию. И там, в Грузии, судьба сводит его с …Афанасием Никитиным. Это, конечно, лишь гипотеза. Но ровно тем же путём и примерно в те же годы (точных сведений нет) возвращается в Московию и славянин. На последних, размытых и сильно обтрёпанных страницах его дневника есть слова, что на пути из Трапезунда в Кафу (Крым) разыгралась страшная буря и корабль прибивает к берегам Имеретии (Поти), где происходит невероятная встреча… С кем? Тут запись обрывается.

Достоверно известно, что Атааллах Аррани достигает Шемахи, где вскоре и умирает. Приблизительно в 1480 году. Друзья, стараясь сохранить память о гениальном поэте, тайно, боясь шахского возмездия, собирают и переписывают его стихи (то, что сохранилось) и закладывают, вместе со стопкой древних коранических псалмов, в гробницу-мавзолей почитателя поэта, умершего в эти же дни великого учёного и знатока Корана, ставшего впоследствии святым — Элламе Мухаммед Салеха Эль-Мудариса.

Проходят почти 450 лет. Мавзолей мирно почивает под палящим солнцем на окраине Шемахи. Наступает Великое Смутное Время в Российской империи. Волны политических раздоров и религиозных смут достигают берегов Азербайджана и пытаются снести всё старозаветное, в том числе и мавзолей Элламе Мухаммеда. Им это удаётся.

Но проходит короткое время, волны стихают и на фундаменте мавзолея благодарные люди возводят здание мечети, Эльшан-мечети, а сама гробница святого поднимается из полуподвального помещения наверх. Первое время за ней ухаживают, но советская власть старается всячески приглушить религиозное рвение верующих и мечеть, а следовательно и гробница святого, вновь вступает в полосу забвения…Теперь уже короткого забвения.

Мировая война, родившая великую, проклятую смуту, всколыхнула многочисленные народы российской империи. Спасаясь от бед, помчались они в разные стороны в поисках укромных, тихих и сытных уголков. Вот так в 1916 году попадает в сонную провинциальную Шемаху, окруженную поясом кладбищ, семья небогатого банковского служащего, дворянина, католика поляка Адама Шумовского, ранее жившего многие десятилетия в Житомире, Волынской губернии. В семье растут три сына. Младшему, Тадеушу, три года. В Шемахе он поступает в советскую школу, где большинство учителей мусульмане, вынужденно скрывающие и древнюю историю родного края и свою Веру.

Я не мистик. Половину жизни профессионально прошагал по лесам, полям и горам России и прилегающих стран. Лишь к поздним зрелым годам с трудом вместил в сознание понятие души и реинкарнации. Потому что нередко видел (читал) отчаянные факты, необъяснимые наукой и логикой. Один из них тот, о котором пишу. Ну ничем иным, кроме как реинкарнацией души арабского поэта, нельзя объяснить факт приезда Шумовских именно в Шемаху и жадное, острое любопытство, буквально необъяснимую тягу (по его собственным словам), мальчика, католика-славянина, именно к мусульманскому Востоку. И ещё. С раннего детства проявление предрасположенности Тадеуша к поэзии, к красоте Природы.

Да, волею Творца клеточки души Атааллаха Аррани, переполненные напряженным трагизмом жизненного пути, попадают в физическую оболочку Тадеуша Шумовского.

Через почти 500 лет. Для Творца — это миг. И вот Его пожеланием и тайными молитвами почитателей прекрасного душа Аррани восстаёт из забвения. Творец словно ищет для неё достойную оболочку. И, конечно, находит.

Жадное любопытство Тадеуша почувствовали учителя и вероятно немало удивившись, стали всячески потворствовать мальчику, рассказывая, снабжая книгами и обучая древнему языку фарси. А ещё в банке, где работал отец Тадеуша, служил с царских времён некий Али Наджафов или как ласково все называли Али-даи (дядя Али), хранивший в памяти историю древнего города. Он прикипел к мальчику и его рассказы постоянно побуждали интерес Тадеуша к походам с другом Халилом по сокровенным местам старого города.

Случилась трагедия, когда Тадеуш заканчивал школу. Внезапно умирает отец и жизнь сразу становится трудной. Старшие братья покидают Шемаху, уезжая в столицы России учится. Самый младший поступает в Бакинский технический техникум, не оставляя мечты об арабистике. Они в конце концов заставляют его бросить техникум и в 1931 году поддаться в Ленинградский институт живых восточных языков, а затем перевестись через год в Историко-лингвистический институт. И вот здесь душа Аррани, наконец, полностью овладевает сознанием поляка и теперь уж не оставит его до конца жизни.

Она и заставляет студента четвёртого курса внезапно приехать жарким летом в Шемаху. Именно душа Аррани принуждает. Ведь двумя годами ранее умерла мама, одиноко жившая в Шемахе и на похороны Тадеуш не приехал, а сейчас, на летние каникулы, мысли вдруг понесли его в Шемаху, где уже не было ни родных ни близких. Он бродит по улицам, посещает школу, банк, дом, где жила семья, но ноги несут на старое мусульманское кладбище, к старой мечети.

Там и происходит “встреча” Атааллаха Аррани и Тадеуша Шумовского. У саркофага святого Элламе Мухаммеда. КТО — ТО к приходу Тадеуша, ( мистика, вы скажите, но объяснить по другому не возможно) вытащил из гробницы свитки стихов (это уж точно мистика), бережно перевязанные лентой крест накрест и подложил в нишу стены возле гроба, а над ними зажёг “трепетный свет лампы” (это слова Шумовского), чтобы вошедший увидел свитки. Сердце Тадеуша учащённо бьётся. Мысли, восторженные и тревожные, настолько овладели душой студента, что по приезду в Ленинград он уже не о чём не может думать, лишь о переводе стихов на русский язык.

За полтора года напряженного труда студент-выпускник труднейшего арабского факультета переводит большую часть дивана, ставшего ему родным, ширванского поэта. Радость захлестнула душу теперь уже учёного — арабиста. Он подарит миру забытое имя гениального Аррани. Восторженное честолюбие заставляет метаться по литературным собраниям, дискуссионным клубам и просто квартирным застольям товарищей в северной столице, декламируя любовные, но более обличительные газели Атааллаха, забывая об осторожности. Как и Аррани столетиями ранее.

Дальше случилось то, что произошло с Атааллахом Аррани и естественно не могло не случится с Тадеушем Шумовским, вобравшим его душу. За четыре с половиной столетия ничего не поменялось в деятельности диктаторов. Удержать власть можно только жестокостью и кровью. Зимой 1938 года Шумовского и его друзей, в том числе и его друга, великого в будущем Льва Гумилёва, хватают чекисты, приписывая им руководство молодёжным крылом мифической партии прогрессистов и на долгие 18 лет (с небольшим перерывом) концентрационные лагеря памятной миллионам советским людям ледяной Воркуты становятся чёрным домом для восторженного юноши.

Но не только это поражает граждан того и нынешнего российских поколений. Мы свыклись с этим явлением. Поражает судьба стихов ширванского поэта. При обыске энергичные чекисты не обратили внимания на тетрадки, исписанные красивой арабской вязью и листы с переводами стихов. Они долго пылились в одинокой комнате университетского общежития, а когда пришла страшная блокада Ленинграда, были благополучно сожжены в печке-буржуйке страдающими от холода соседями.

Вот тогда и пришло время и место подвига. Время было длинное ( приговор на 18 лет), а место — уж куда “спокойнее и однообразнее”. Узкая койка в длинном бараке. Двенадцатичасовой рабочий день на сверх голодном послевоенном склизком пайке, когда отваливаются руки и ноги. И ни листочка бумаги и ни карандашика. Большую часть того длинного времени. За годы неволи ему довелось увидеть и пережить столь много своих и чужих бед, что они вгрызлись в душу арабиста стихотворной строкой и намертво впечатались в память. Лишь десятилетиями позже (в 1998 году) эти строки увидели свет. Тогда был издан сборник стихов “Озарение”.

Вот некоторые из них.

Не на южном. На завьюженном, На острожном берегу.
В горле узком и простуженном.
Песни солнцу берегу.
Я сложил их по кирпичикам
Из рассыпавшихся дней
И по их не детским личикам
Вьётся тень судьбы моей.
Что их ждёт, когда исторгну я
Из груди последний вздох.
Час придёт и смертно вздрогну я
Жизней нет ни двух, ни трёх.
Друг, с которым не лукавил я,
Не придти мне в мир опять.
Сохрни же, что оставил я.
То что я успел сказать.
Мчатся миги быстротечные
Ветер жизни свеж и крут.
Пусть уйду я в дали вечные.
Песни солнца пусть живут.
Их ты жребию печальному
Не отдай, а сбереги.
С ними, друг, к порогу дальнему
Без оглядки убеги.
Над морями, да над сушами
Средь пустынь с спелых нив
Меж томящимися душами
Пусть мой голос будет жив.
Будь заря ему предвестницей.
Он со светом вечно спит.
В ком-то встанет к солнцу лестницей.
Чьё-то сердце исцелит.
Потому-то на завьюженном
Берегу я выжить мог
В горле узком и простуженном
Песни солнцу я сберёг.

Со взором горящим, со смехом холодным
Я слушаю речь своего палача.
“Да разве ж я сам. Комиссаром народным
Приказано. Было. Рубили с плеча”.
Он ехал на зов не колеблясь нимало
Исполнить любое веленье готов.
И совесть покорно ему позволяла
Мужей убивать и насиловать вдов.
“Не я же придумал” .
Искрошены зубы, потухли глаза и желта седина.
Он трусит. Сомкни же бескровные губы.
Дожевывай дёснами жизнь, старина.

Не у лавчонок суетного торга,
Не у святыни гордого столпа.
У серого приземестого морга
Молчащих женщин темная толпа.
За старой дверью, ноюще скрепящей,
И узники и узницы тюрьмы.
Невдалеке за насыпью стоящей
Погружены в объятья вечной тьмы.
Ислёстаны рабовладельца плёткой,
Оболганы, поруганы…Они
За ржавой много верстанной решеткой
Окончили страдальческие дни.
Теперь вдова, пятерку всунув страже,
Идет к тому и этому концу.
Ища средь мёртвых, успевая даже,
Найдя, припасть к недвижному лицу.
“Давай кончай” — кричит у двери стражник —
Домой вернёшься, там и порыдай.
Что мешкаешь! Тебе, чай, тут не праздник.
Вон очередь, гляди. Освобождай!

У ослепленных жадностью и страхом.
У тех кто в смрадной пасти били лбы.
Перед глядевшим в очи грозным крахом.
Во все года хватало похвальбы.
Зато теперь, трезвея понемногу,
Мы чувствуем — тяжеловат венец.
И думаем — куда поставить ногу.
С чего начать, чтоб не пришел опять конец.

Ах, этот ум! Начало бед и бед.
Порядка бич. Отравленное жало.
Он век спешит оставить в каждом след
Сомнений. Во чтобы-то ни стало.
Упрямый спорщик. Лихо и чума.
Всем подданым велел бы я указом.
Произвести прививку от ума
Чтоб истребить его навек и разом.

Дабы как-то скрасит лагерную жизнь, постепенно и закономерно пытливый мозг учёного, полностью вместивший ужасы сталинского социализма, всё чаще обращается к поэзии Аррани. Иначе и не могло быть. Ведь истоки души Тадеуша — мятущаяся душа ширванского поэта. И он начинает по памяти восстанавливать переводы из Аррани. И с радостью убеждается, что память без каких-то бы ни было усилий, сохранила стихотворные строки. Она же, память, даже позволила себе роскошь в лагерных условиях — чистку строк в “сомнительных юношеских переводах, медлительно отбирая в сокровищнице русского языка подлинные самоцветы”.

Эта работа шла и после освобождения в 1956 году. Лишь в 1975 году часть поэзии Атталлаха Аррани увидела свет в известной книге Т.Шумовского “У моря Арабистики” , а весь поэтический сборник “Лепестки золотой розы” Атааллаха Аррани нашли читателя в России, а затем и в мире в 1990 году, когда вышли отдельной книжкой в Баку. Через 4,5 столетия.

Тадеуш (Теодор) Шумовский прожил очень долгую и очень плодотворную жизнь, став академиком и ведущим арабистом мира. Не дожив всего двух месяцев до столетия, душа Тадеуша — Аррани вновь воспарила к солнцу до следующей реинкарнации. Уже на склоне лет он признается — “… я верую, что создан Верховным Творящим Началом и называйте его как хотите…”

Душа Тадеуша — Аррани обязательно вернётся. Такие души, тревожащие честь и совесть людей, крайне необходимы.

Print Friendly, PDF & Email

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Арифметическая Капча - решите задачу *