Лев Мадорский: Когда один в поле воин

 413 total views (from 2022/01/01),  2 views today

Лев Мадорский

Когда один в поле воин

 

Одна из хорошо усвоенных с детства привычек — «ходить в ногу». Это важное умение целеустремлённо вырабатывали у советских подданных, ещё со времён Маяковского: «Кто там шагает правой? Левой, левой, левой». Шли годы, и ходьба в ногу стала всеобщим правилом. Даже не правилом, а требованием, необходимым условием нормального существования. За шаг в сторону или ходьбу не в ногу увольняли, штрафовали, сажали в психушку, а в сталинские времена расстреливали. Помню как на скучных и обязательных к посещению собраниях (комсомольских, профсоюзных, до партийных дело не дошло), я усаживался где-нибудь сзади, утыкался в заранее приготовленную книгу, отключался и только в конце сосед толкал в плечо: «Поднимай руку! Ты что, воздерживаешься?». И я поднимал, не имея понятия за что голосую. Воздержаться от голосования в те времена было высшей формой протеста.  До «против», как правило, дело не доходило. Находились, конечно, особенно в послесталинские времена «чудаки», вроде Валерии Новодворской, Натана Щаранского, Андрея Сахарова, или той «великолепной семёрки», что вышла с протестом на Красную площадь после событий 1968 в Праге, которые ничего не боялись.  Но про них было мало что известно простому обывателю. А из тех, кто знал, подавляющее большинство считало, что у этих ребят «крыша поехала». Немало было и таких, которые  искренне верили, что все кто против, шпионы, враги, агенты империализма…

Об одном таком «чудаке» с поехавшей крышей, Михаиле Поляцкине (он жив, фигура  довольно известная и потому я изменил имя и фамилию), хочу рассказать…

Миша родился в Москве 30 августа 1956 года. Дату запомнил хорошо по двум причинам. Во-первых, в этот же день 30 лет назад (такое случается не часто) родился и его отец, Игорь Поляцкин, с которым много лет проработал в одной музыкальной школе. Во-вторых, первого сентября, в день начала занятий и после двойного праздника, Игорь, который, вообще-то, практически, не пил, являлся на работу крепко под шафе. В первый школьный день приходили многие родители, бабушки, дедушки  Сильно выпивший педагог бросался в глаза и портил имидж школы. Однако, директор, Иван Александрович, бывший военный дирижёр, окончивший войну в чине подполковника, долго и безуспешно пытавшийся ввести в музыкальной школе военную дисциплину, ему это прощал: «У человека особые обстоятельства. Святое дело».

Игорь воевал, на фронте вступил в партию и до самой смерти (он умер в конце 90-х) сохранил не только красную книжечку, но и веру в коммунистические идеалы. Эту  убеждённость в непогрешимости дела Ленина и в чистых помыслах верных ленинцев он передал сыну. Единственным, но весьма существенным диссонансом, нарушавшим светлую и гуманную политику CCCР, по мнению Игоря, был антисемитизм. Причём, не бытовой, а самый что ни есть государственный: евреев не брали на работу в элитные учреждения и не принимали в престижные институты. А если принимали и брали, то небольшой процент. Чем престижнее институт или учреждение, тем меньше процент.  Но и тут Игорь находил оправдание. То самое, которое испокон веков бытовало на Руси: царь — батюшка не знает, что творят его бояре. «Товарищ Брежнев, — говорил мне Игорь, — понятия не имеют обо всех этих безобразиях».

Свои убеждения Игорь передал единственному сыну. Я познакомился с Мишей в середине семидесятых, когда начал работать в одной школе с Игорем и был приглашён на двойной день рождения. Мальчику исполнилось 15 или 16 лет и я уже был наслышан о его исключительных способностях к точным наукам. Худенький, небольшого роста, в очках, с аккуратной причёской, он не производил впечатления еврейского пай-мальчика, отличника и маменькиного сынка. Напротив, в доброжелательном, слегка ироничном выражении, с которым он принимал поздравления, крепком пожатии руки, в чём-то ещё неуловимом, чувствовался независимый и уверенный характер человека, умевшего за себя постоять. Да и за столом, среди взрослых Миша (он пил уже не сок, как другие дети за столом, а лёгкое красное вино) удивил меня умением не только слушать говоривших, но и самому во время и по делу вставить слово. Тот день рождения мне запомнился как раз репликой Миши.

Разговор за столом, как это нередко бывало в то время, когда собирались вместе носители неправильного пятого пункта, зашёл о случаях антисемитизма, которых в жизни каждого из нас было предостаточно.

— Представляете, пришёл на днях к учёному секретарю в один НИИ, чтобы узнать нельзя ли у них диссертацию защитить, — рассказывал, накладывая себе салат и похихикивая, как будто речь шла о скабрезном анекдоте, один из гостей, полный  молодой человек с типично еврейской       внешностью. — Там старичок сидит. Вида вполне интеллигентного. Так он даже на документы не взглянул. Сразу заявляет: «Думаю, что в нашем институте у Вас не получится». «Это почему же?» — спрашиваю. — Так этот старичок-боровичок заявляет, вы не поверите, лепит прямым текстом:                      «Потому, молодой человек, что у Вас неблагоприятная генетическая информация». — «А как, — спрашиваю, — у этого товарища обстоит с генетической информацией?- И на портрет Карла Маркса показываю, который прямо над ним висит. — Все смеются. — А он? — А что он? Молчит. Набычился, побагровел, в бумаги уткнулся и молчит.

И тут началась мазохистская, одновременно, грустно-весёлая истерия. Истории, случаи, примеры из жизни посыпались один за другим, как из рога изобилия. На эту, горячую для потомков Авраама тему, почти у всех было что рассказать. Как в коммуналке пьяный сосед ломился в дверь с топором: «Жиды, убью» и старенькая бабушка с семилетним внуком, находившиеся в квартире, прыгнули зимой в сугроб из окна второго этажа… Как из списка ехавших за рубеж на симпозиум учёных чиновник из КГБ вычеркнул фамилии Зак и Гольшдмидт, которые должны были делать главные доклады и, вообще, были единственными специалистами в делегации. Остальные ехали, так сказать, для сопровождения… Как при поступлении в институт, один профессор, не еврей, а самый что ни на есть русский, отказался ставить заниженную оценку евреям-абитуриентам и от участия в приёмных экзаменах был отстранён.

Рассказ о совестливом профессоре-интернационалисте, как я заметил, Миша слушал с особым вниманием. Тогда и прозвучала та самая реплика, о которой я упомянул. Даже не реплика, а тост. Мальчик неожиданно для всех встал и произнёс тост негромко, но чётко, не стесняясь, абсолютно по- взрослому:

— Я, возможно, наивно, верю, что в нашей стране есть справедливые законы, которые дают возможность евреям чувствовать себя равными среди других народов. Другое дело, что эти законы не всегда соблюдаются, с одной стороны, а мы, евреи, не умеем свои права защитить, с другой. Думаю, что в этом  проблема. Предлагаю выпить за то, чтобы евреи научились защищать свои права.

Мы выпили, в душе посмеявшись над, как нам казалось, наивным мальчиком. Но, как позже выяснилось, оказались не правы.

На следующий год после того запомнившегося дня рождения Миша окончил школу и решил поступать в институт. Для поступления мальчик выбрал два самых престижных вуза. Учитывая его склонность к точным наукам, это были физический факультет МГУ и физико-технический институт, или, как его называли, Физтех. К счастью, в Физтехе экзамены проходили немного позднее, чем в МГУ. В том и в другом институте профилирующими предметами были физика и математика. В том и другом институте Миша получил по физике и математике тройки. Как по письменному, так и по устному. Конкурс был большой и тройка по профилирующим предметам являлась непроходным баллом. Вот тут-то всё и начиналось. Юный борец  за права организовал защиту по высшему разряду: на устном экзамене все вопросы и ответы записывались на диктофон, на письменном, во избежание фальсификации,   решения задач дублировались на отдельном листе. Более того, после экзамена Миша попросил двух абитуриентов расписаться на этом листе под словами: «Подтверждаю, что этот черновик Михаил Поляцкин попросил меня подписать сразу после письменного экзамена». И указывались дата, время, адреса и телефоны подписавших.

Все записи Миша через адвоката (Игорь уверял, что 16-ти летний мальчик действовал  абсолютно самостоятельно) передал в специальную, аттестационную комиссию, которая существовала при министерстве образования. Потянулись тягостные дни ожидания. Никто из знавших про эту затею не верил в успех. Все понимали, что члены комиссии получают указания из того же источника, что и преподаватели принимающие экзамены. Но случилось невероятное. Через пять недель, когда уже начались занятия в вузах, радостно-возбуждённый Игорь влетел в класс и, не обращая внимания на игравшего ученика, протянул мне помятый, видимо, уже читанный — перечитанный лист с печатью: «Ты не поверишь! Получилось!» И я прочитал, примерно, следующее (цитирую по памяти): «Аттестационна комиссия министерства образования СССР, рассмотрев предоставленные материалы, считает возможным изменить оценки Михаилу Игоревичу Поляцкину с 3 (удовлетворительно) на 4 (хорошо)».

Это, повторяю, было невероятно. Как говорил один из героев Чехова: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Что-то в системе не сработало. Может быть, нашёлся ещё один совестливый профессор-смельчак, не желавший указаниям подчиниться. Может устные ответы и письменные решения Миши были гениальными.  Может, какой-то другой сбой. Не знаю. Миша поступил в МГУ. Впоследствии стал хорошим физиком. От своих юношеских политических идеалов отказался. Более того, в восьмидесятые годы стал диссидентом. Да и сейчас он, по характеру борец, среди лидеров оппозиционного движения в России. В 90-ые годы его дочка поступила на тот же факультет МГУ, что и папа. Но на этот раз всё обошлось без аттестационной комиссии.  Евреев сейчас принимают во все вузы. Только, как выразился Жванецкий: «Где евреев взять?».

Print Friendly, PDF & Email

8 комментариев к «Лев Мадорский: Когда один в поле воин»

  1. Лев Мадорскиий коснудся темы, разносторонне рассмотреной в литературе — о государственном всеобщем ущемлении евреев в советское время. Да, каждому из этого поколения пришлось испить свою чашу дерьма на том, или ином отрезке жизни.
    Автор приводит примеры, звучавшие за еврейским столом.
    Для меня свежим является выражение чиновника:
    неблагоприятная генетическая информация.
    Известен случай, когда еврейский юноша, не претерпев ущемлений при окончании школы — получил медаль,позволившую ему поступить в престижный Ленинградский институт и там изучать специальные предметы под неусыпным взором Первого отдела. Между прочим, на параллельных факультетах с академиком Жоресом Алферовым. Распределение пришлось на время «Дела врачей». Оба получили дипломы с отличием.
    Алферов — еврей по матери,что вслух выявилось значительно позже, получил распеделение в престижный Ленинградский НИИ,
    его соученик — мастером цеха в далекий сибирский город.
    В своем интервью по российскому ТВ в январе 2005 года из уст Жореса Алферова прозвучало,что его мать- еврейка.
    Базируясь на материалах поисковых систем, то на интернет — сайте о награждении Нобелевской премией значится
    Алферов Жорес Иванович, белорус.
    Все зарубежные энциклопедии,все сайты, посвященные лауреатам Нобелевской премии, дружно указывают — мама
    Жореса Ивановича — Анна Владимировна — еврейка.
    В Википедии. Родился в белорусско — еврейской семье Ивана Карповича Алферова и Анны Владимировны Розенблюм (4).
    4. Сайт lenta ru. Алферов Жорес, депутат Госдумы РФ(от КПРФ),вице-президент РАН, лауреат Нобелевской премии.
    Как говориться — комментарии излишни.
    Возвращаясь к Льву Мадорскому, то изюминкой рассказа является Миша Поляцкин. Идеалистически воспитанный юноша призносит тост, чтобы евреи научились защищать свои права.
    Следом, при поступлении в ВУЗ, Миша тщательно технически подготовил свою борьбу и победил. Интереснейший случай.
    Нельзя сказать, что вцелом евреи последовали призыву младшего Поляцкина. Но жизнь подсказывает, что евреи в массе своей продвинулись. Может быть здесь сказывается потребность в евреях, как специалистах.
    Рассказ, как и все, что пишет Лев Мадорский, интересный.

  2. Передо мной рассказ, который легко написан и читается, что назывется, „залпом“,
    а вот содержание его симпатии во мне не вызывает. Почему? Попробую обьяснить.
    Мальчик, защищавший свои права и закон от „плохих“ людей, не мог, конечно, знать, что закон – лишь вуаль, скрывающая суть империи – все то, что с середины 80-х стреляет ненавистью газет и журналов, грязью антисемитских акций и черносотенной пропагандой, лицемерием властей…
    Мальчик, впрочем, давно вырос, но все так же продолжает защищать права, теперь уже демократические, став одним из лидеров совешенно бесформенной российской оппозиции. То, что слово „демократия“ плохо уживается с ментальностью народа, не желающего нести ответственность за свою историю, его по-видимому не беспокоит. Как не беспокоит его и то, что он играет старую роль „призванного“ инородца на которого потом спихнут ответственность „за все“. „Что ж я? Что Илья, то и я. Это нас жиды на все это дело подбили…“
    (Забыл он, а может и не читал бунинские „Окаянные дни“.)
    А огромное большинство евреев уехало туда, где им не надо защищать свои права и где они не чувствуют себя маргинальными существами, несущими полноту ответственности за беды страны под названием Россия.
    Страны, где за вопросом „Что делать?“ неизбежно следует бессильное „Кто виноват?“, а за статьей „Как нам обустроить Россию“ книжка „200 лет вместе“.

    Виктор Соколовский

    1. Всё-таки, Виктор, не совсем так. Следуя Вашей логике, евреи, оставшиеся в России, должны либо уехать, либо «заткнуться в тряпочку» и не выступать.

      1. Уважаемый Лев 1, в свое время, когда меня назначили командиром воинской части, замполит поздравил меня так: Тебя назначили, представляешь, ни одного русского хотя бы примерно подходящего не нашлось.
        Для России — это был верх толерантности. Через несколько лет Федерация еврейских общин России строила в городе 8-ми метровую Ханукию, чтобы свет хануки достал каждого. Он и «достал» каждого.
        Относительно борьбы за права евреев в России я, со своей стороны, могу сказать следующее, она напоминает ситуацию, когда лечат внешнее проявление болезни, а не саму болезнь. Добиться прав евреев нельзя не добиваясь изменения ситуации с правом в России вообще, и как следствие, и для евреев.
        Я 14 лет возглавлял крупную еврейскую общину. В общине только благотворительных столовых было четыре. Я считаю, что я достаточно знаю ситуацию. Евреи в России, что ощущали себя евреями, в основном уехали. Те, что остались, евреи только по одной строчке в свидетельстве о рождении, себя они считают, кто белорусами, кто украинцами, а то еще кем-то. Был у На и еврей Рабинович, который по паспорту украинец.
        Но у их детей нет даже этой строчки. Идет бурная ассимиляция, к которой они стремятся всей душой. Когда главный раввин России Берл Лазар увидел результаты перепеси населения, он был поражен. Так что не надо думать, «что делать евреям России» — их просто надо занести в «Красную книгу», как исчезающий вид.

  3. Только одно небольшое замечание по поводу:
    «…Да и сейчас он, по характеру борец, среди лидеров оппозиционного движения в России…»
    Сегодня у оппозиции нет подлинного лидера. Путин вновь переиграл всех и заранее посадил за решётку единственно возможного лидера.

    1. Посадил- да.Что касается переиграл, то время покажет.
      Такое ощущение, что события только разворачиваются.

    2. Приятель написал, что оставил комментарий, но он не дошёл.

      1. Комментарии должны быть одобрены Мастером или Админом, поэтому они появляются под статьей не сразу.

Обсуждение закрыто.