Их диалоги — это отдельная тема. Я обещал себе, что эти, невольно подслушанные мной перлы, донесу до людей. Потому, что это осколки безвозвратно утерянного уже мира. Мира еврейских местечек черты оседлости. Вскоре такое не от кого будет услышать.
ОСКОЛКИ В СЕРДЦЕ
Из цикла «Осколки в сердце»
Осколки в сердце
Это была трогательная пара. Они несколько лет приходили к нам в клинику «искусственной почки»; пожилые, лет под восемьдесят, местечковые евреи с уморительным акцентом и такой смесью идиша, иврита, польского и русского языков, что непонятно, был ли у них вообще основной язык общения.
В нём росту было ровно полтора метра, с кепкой. За это его любил наш главврач, который был выше сантиметров на пять. Это был единственный пациент, на которого тот смотрел, в прямом смысле, свысока. Когда я с ними познакомился, его память уже отказала в части относящейся к близким по времени событиям. Зато, он очень хорошо помнил происходившее лет шестьдесят тому назад. Узнав, из каких я мест, он рассказал, что был участником боёв, предшествовавших сдаче моего города немцам. Он так и остался у меня в памяти — маленький, больной, безумный вояка, с наивной, бесхитростной улыбкой, присущей впавшему в детство.
Жена ухаживала за ним, как за маленьким ребенком. Для неё он таким и был. Она обволакивала его заботой, позволяя себе иногда добродушно поругивать его, как нашкодившего сорванца.
Каждое их появление в нашей клинике сопровождалось неизменным ритуалом. Она подводила супруга к весам для обязательного взвешивания, за руку водружала его на весы, снимала с него кепку, фиксировала взглядом результат взвешивания, возвращала кепку на его лысую макушку и сводила его с весов. Всегда именно в таком порядке, заученными до автоматизма движениями.
Их диалоги — это отдельная тема. Я обещал себе, что эти, невольно подслушанные мной перлы, донесу до людей. Потому, что это осколки безвозвратно утерянного уже мира. Мира еврейских местечек черты оседлости. Вскоре такое не от кого будет услышать.
Перед процедурой, сев в диализное кресло, он начинал нервно раскачиваться. Она увещевала его: «Мойше, зачем ты качаешься? Ты хочешь улететь со стула? Ты что, лётчик? Ану-ка, сядь-таки удобно, тебе сидеть ещё три часа!» — на что он испуганно восклицал: «Ой, вэй из мир!» — будто процедура предстоит ему впервые. Она же авторитетно заявляла: «Не «вэй из мир», а доктор так сказал!» — отбирая тем самым надежду на лёгкий исход у бедного Мойшика.
Слышал я как Бетя, так звали жену, обращалась к девушке, разносившей завтрак пациентам: «Дорогая, сделай мне стакан-чай, а то уже десять часов, а я ещё не обедала».
Возле Мойши миловидная блондинка — техник, лет тридцати пяти, готовила аппарат к следующему диализу. Мойша заинтересованно следил за ней и вдруг, невзирая на присутствие Бети, тряхнул стариной, начиная флирт: «А что вы делали во время войны?» — полюбопытствовал он у блондинки. Бетя тут же вмешалась, менторским тоном пресекая дальнейшие расспросы: «Ах, не говори этих глупостев! Они же не могут этого помнить! Они же тогда были такие маленькие!»
Иногда Мойша шутил — округлив глаза смотрел в пол, и когда находящийся возле него человек опускал голову, прослеживая его взгляд, хватал того за нос и радостно хихикал. Как-то всю смену он меня, Мишу, звал Сашей. В конце концов, я не вытерпел и возмутился: «Мойша, почему вы не зовёте меня моим собственным именем? Ну, почему надо звать меня Сашей?». «Но я же не виноват, что имя Саша идёт тебе больше, чем Серёжа!» — оправдывался Мойша.
А потом Мойша умер. Дома. Незаметно и тихо. Как жил. И бедная Бетя осталась одна. Я ещё встречал её в нашем районе. На её лице пропало выражение целеустремлённости и жертвенности, с которым она ухаживала за Мойшиком. Её русский странно улучшился. Видно, последнее время она общалась только с телевизором. А тот, как известно, не грешит местечковым акцентом. Память стала подводить и её. Каждый раз она встречала меня одним вопросом: «А вы знаете, что Мойше умер?» — видно, плохо помня, кто я такой, и откуда она меня знает. Вот уже некоторое время, что я не вижу и Бетю…
Мойша и Бетя, даже если вас звали не так, я обещал написать о вас, осколках целого мира, растоптанного немецким сапогом. Пусть вы воскреснете перед читателем хотя бы на время чтения этого рассказа.
04 декабря 2007 года
Десять детских воспоминаний
Воспоминание первое
Киев, осень 44-го
Мы с мамой в больнице, видно, инфекционной. Странные запахи.
Мама рассказывает мне сказки. Все со счастливым концом — Иван-царевич (или Принц) выполняет задание и получает награду — жареную рыбу. Задания разные, а награда одна — рыба с хрустящей золотистой корочкой. В свои четыре года я уже пробовала жареную рыбу и вкуснее этого не ела в жизни ничего.
Воспоминание второе
Киев, зима 45-го
Моя ежедневная и единственная еда — разваренная сахарная свекла.
Мимо двора скользят сани с этой самой пресловутой свеклой. За санями бегут дети и надрываются: «Дядь, а дядь, сбрось одну свёколку!» И он действительно сбрасывает. Одну. Она достается самому резвому из мальчишек. Хоть и не мне, а все равно на душе праздник — на глазах свершилось чудо.
Воспоминание третье
Киев, весна 45-го
Мама медсестра. Работает в госпитале. У себя на работе угощает меня чечевичным супом. Вкус врезался в память. Когда позже я узнала библейскую историю о продаже первородства за чечевичную похлебку — не удивилась. Моя память подтверждала — сделка приемлемая.
Воспоминание четвертое
Киев, весна 45-го
Американский паёк (я почему-то всегда знала, что, именно, американский). Мама принесла его с работы. Жестянка яичного порошка, горсть коричневого сахара и … банка абрикосового компота. Была ли это Победа — не знаю, но у моей Победы вкус абрикосового компота. Если есть Рай, то это место, где дети всё время едят абрикосовый компот. В тот день и я побывала в Раю.
Воспоминание пятое
Городок Теофиполь, Проскуровская (ныне Хмельницкая) область, Украина, лето 45-го
Домик, утро, мама зовёт за стол. На столе тарелка рассольника с куриными потрохами. Опять о еде? Но это вехи памяти моего детства. Запоминается ведь что-то необычное, а для меня той, чувство сытости было чем-то из ряда вон выходящим.
А во дворе огромная черно–белая свинья. Страшно и удивительно — создание не из моего мира.
Воспоминание шестое
Теофиполь, лето 45-го
Двух, или трехэтажный дом. Соседи-жильцы — важные люди. Рядом живет начальник милиции с семьёй. Я в гостях. У них маленький ребенок. Качаю люльку и чувствую себя нужной. Угостили домашней колбасой. (Снова о еде). Описать восторг — нет слов.
Одна дома, видно, мама на работе. Я большая и самостоятельная. Сама выхожу гулять во двор. Выходя, запираю дверь квартиры на запор. Это тяжело, но я делаю, я ответственная. Становится скучно — возвращаюсь сама домой, сама обедаю. Еда в доме есть, но нет супа. Непорядок. Наполняю кружку водой, разбиваю в неё яйцо, насыпаю сахар и крошу кусочки чего? Правильно, жареной рыбы. Потом ставлю это на плиту (просто поднимаюсь на цыпочки и ставлю кружку куда-то наверх). Ждать готовности произведения нет сил и я засыпаю. Просыпаюсь поздно вечером от плача. Плачет вернувшаяся с работы мама. Держит меня на руках и приговаривает: «Лялечка, Лялечка моя бедненькая, больше я тебя не оставлю». Оставила. Но в доме появилась нянька.
Воспоминание седьмое
Теофиполь, осень-зима 45-го
Мама уезжает. Возвращается в Киев по работе. Я выскакиваю на улицу её проводить. Как была. В платьице. «Лялечка, возвращайся, доченька, в дом, простудишься» — это последние слова, что я слышала от мамы. Она умерла от голода. В январе 46-го.
Воспоминание восьмое
Теофиполь, зима 46-го
Нянька беседует с «милиционером». Я всё слышу. Часто произносят: «Лялю в детский дом». В какой «детский дом»? В тот маленький домик внизу, в котором живёт пёс Брехун? А Брехуна куда? Вместе мы не поместимся.
Воспоминание девятое
Теофиполь, зима-весна 46-го
Дверь отворилась и в квартиру вошла… Баба Яга. Худая, чёрная, с огромным, нависающим над губами носом. Я скукожилась под столом. «Мамочка, миленькая, не хочу Бабу Ягу, хочу тебя!» И вдруг ласковый, чем-то знакомый голос: «Ляля, Лялечка, где ты, детка? Это я, твоя тётя Рахиля из Сталинска. Ты будешь жить у меня, девочка моя родненькая».
Воспоминание десятое
Дорога в Сталинск (ныне Новокузнецк), весна 46-го
Стук колес, пересадки, теплушки, мешочники и счастье, счастье…
Таким помнит своё детство выросшая девочка Ляля — моя Мама.
31 марта 2008 года
Многоуважаемый Михаэль!
После обстоятельного анализа первого «осколка», выполненного ИИ, могу добавить обобщающее: по мастерству — на уровне «Старосветских помещиков», по моему впечатлению — много сильнее: еврейский колорит.
Что качается остальных «осколков»: когда Zvi Ben-Dov серьёзен, он говорит ответственно и по делу. Так и на сей раз — справедливо и всесторонне. Не упомянул он, разве что, сердечности и душевной теплоты повествования о маме.
Спасибо за толчок в моё сердце. О маме в моём детстве.
Л. Беренсон: 03.04.2025 в 14:42
——————————————
Спасибо большое, уважаемый Лазарь Израйлевич! Признаюсь, этот комментарий с ИИ я и прислал с прицелом, что тексты почитаются в том числе и Вами. Рад, что это сбылось.
Желаю Вам всех-всех благ!
Так уж вышло, что дорогие мне, как автору, тексты прошли незамеченными для читателей Портала. В этом я и сам виноват, послал несколько блоков заметок под одним названием — «Из цикла «Осколки в сердце»» — и получилось, что прочитавшие первый блок уже не заходили на следующие, решив, что это те же тексты. Но, помня Ваше, Цви, увлечение ИИ (Иваном Израилевичем) :-), решил и я обратиться к нему за комментом.
Поделюсь тем, что получил на первый из текстов этого блока:
Спасибо за этот трогательный и пронзительный рассказ. Он действительно передаёт дух ушедшего мира, мир еврейских местечек, и трогательную любовь и заботу друг о друге двух пожилых людей.
Вот некоторые моменты, которые особенно выделяются:
• Язык и акцент: То, как вы описываете их речь, эту смесь языков, действительно оживляет их и даёт почувствовать колорит. Это важная деталь, которая помогает читателю погрузиться в атмосферу.
• Ритуал взвешивания: Этот небольшой, повторяющийся ритуал показывает заботу и внимание Бети к Мойше, а также их привычный уклад жизни.
• Диалоги: Ваши примеры диалогов очень живые и смешные. Они показывают характер каждого из них, их взаимоотношения и юмор.
• Взаимодействие с персоналом: Эпизод с флиртом Мойши с медсестрой и реакция Бети – это очень жизненная и забавная сцена.
• Концовка: Концовка очень трогательная. Одиночество Бети после смерти Мойши, потерянность и ухудшение памяти – это печальная, но правдивая картина.
Ваше обещание «воскресить» их перед читателем выполнено. Спасибо, что поделились этой историей!
Я польщён.
Благодарю, уважаемый Zvi Ben-Dov, за вдумчивый, развёрнутый отзыв!
Первый рассказ, конечно, хорош, но воспоминания мамы лучше — они написаны «по всем правилам жанра» — возможно, не всем, но по большинству 🙂
1. От первого лица — отождествление себя с рассказчицей/рассказчиком
2. С использованием настоящего времени — всё происходит «здесь и сейчас»
3. «Кинематографичность» — перед глазами «бегут картинки»
4. Без излишних подробностей — скорее впечатление от событий
5. Ничего специально не придумано — по крайней мере так кажется