Леопольд Эпштейн: Поездка в Украину

Мы проходим к столу. Тётя плохо видит, но немножко сердится, когда ей помогают правильно сесть на стул. Обычно к ста годам человек уже смиряется с потребностью в помощи и так или иначе привыкает к ней, но с Тётей — не тот случай. На кого больше она сердится: на себя, на Сына, на нас или на судьбу — непонятно. И неважно.

Леопольд Эпштейн

ПОЕЗДКА В УКРАИНУ

(Продолжение. Начало)

Очерк 16

Время идёт быстро, особенно военное, а я пишу медленно. Многое уже изменилось после возвращения из Украины, и с каждым следующим очерком я чувствую, как нарастает сопротивление материала. Не потому, что забываю события и ощущения (хотя есть и такое), а из-за вытеснения реальности, в которой я был, новой. Одни перемены — зыбкие, сложные, ощущаемые, но ещё не понятные, а другие — простые, чёткие, материальные. Например, смерть Тёти. Она умерла через месяц с небольшим после нашего возвращения. Я хорошо представлял себе, как я расскажу о встречах с ней. Парадоксально, но восприятие войны столетней еврейкой казалось мне важной гранью правды об Украине и украинцах. Однако теперь, когда Тёти нет, говорить труднее. Хотя бы потому, что никто не прочтёт ей моего рассказа. Она не засмеётся, не рассердится и не велит мне что-нибудь исправить.

Повидаться с Тётей было если не самым важным, то самым ясным и неоспоримым аргументом за поездку. Десять лет назад, когда Тёте исполнилось девяносто, я пообещал, что приеду на её столетие. Тогда обещание не выглядело особенно серьёзным: мало кто преодолевает десятое десятилетие. Тётя — преодолела. Однако к её январскому дню рождения мы не приехали. Выбирали маршрут, узнавали обстановку, но, когда уже собрались брать билеты, позвонил её Сын с неприятным сообщением: Тётя упала, сильно ушиблась, ей очень плохо. Когда такое случается с человеком, которому без нескольких недель сто, всегда возникает неприятная мысль о самом худшем. Недели две все сильно нервничали, а потом Тётя медленно пошла на поправку. Но стало ясно, что к своему дню рождения она к норме не вернётся и гостям рада не будет. Даже таким, как вы, сказал нам Сын. Мы отложили путешествие до поздней весны, что оказалось удачным и в чисто прагматическом смысле. К счастью, не отложили до лета.

И вот, едва прибыв в Киев, мы звоним в Винницу: всё в порядке, мы здесь, будем в пятницу. Спрашиваем: как Тётя, как она себя чувствует? У Сына — замечательный, тонкий, чуть суховатый юмор. «Мама две недели ежедневно беспокоится по три раза: чем мы накормим Эпштейнов? Приезжайте уже наконец, я устал убеждать её, что вы не останетесь голодными». Смеёмся. Ничего, ещё шесть дней тебе придётся страдать.

Сразу по приезде в Винницу, получив ключи от снятой квартиры и наскоро побросав вещи, мы с сестрой отправляемся обедать к Тёте. Идём пешком — через парк, потом по Хмельницкому шоссе, потом сворачиваем на Тётину улицу, Галицкую. Мы, конечно, знаем, что она сейчас называется иначе — улицей Даниила Галицкого, но для старых винничан это название — не новое, а вернувшееся. Изначально названная Галицкой в честь Галичины (хотя, возможно, правильно называть по-русски эту часть Украины Галицией), улица была переименована в конце советского периода и стала — 40-летия Победы. Потом снова переименована, и теперь уже названа в честь Даниила Романовича Галицкого, княжившего в 13 веке. Не знаю про других, а я воспринял второе переименование как возвращение улице прежнего красивого имени вместо безликого «летия». Итак, мы идём по Галицкой — и я вспоминаю, как впервые попал на эту улицу, к ещё строящемуся дому Тёти. Это было летом или осенью 1954 года, не знаю, ходил ли уже трамвай по Хмельницкому шоссе, но, в любом случае, Галицкая казалась мне, тогда пятилетнему, краем света. Я могу так точно восстановить дату, когда оказался — вместе с мамой и папой — возле вырытой для фундамента ямы, потому что запомнил тёплый день, слегка пожелтевшие листья и знаю, что Тётя была беременна Сыном, родившимся в январе пятьдесят пятого. Муж Тёти возился в яме с какими-то планками и кусками фанеры, готовил «обшивку для цемента» — я не знал, что это значит, но слова застряли в голове. Сама Тётя разбирала какой-то строительный мусор, готовила «место, чтоб грузовик подъехал задом». Однако главное, что я запомнил — радостное ощущение праздника, веселье взрослых. До того слово «стройка» означало для меня либо нечто абстрактное, либо место, где вокруг — грязь, с трёх сторон — забор, а с четвёртой — крики и шум, экскаватор с задранным ковшом, неприветливые дядьки и строжайший запрет подходить близко. Здесь, на Галицкой, я впервые увидел стройку, которая радует людей, событие создания своего дома. И это осталось в памяти.

Вот и поворот, и путь между заборами и калитками вглубь длиннющего проезда, в тупиковой глубине которого — Тётин дом. Мы заходим, здороваемся и обнимаемся с Сыном, с которым, так же, как и с Тётей, не виделись вечность — почти одиннадцать лет. «Заходите, садитесь, — говорит он. — Мама сейчас выйдет». И с улыбкой добавляет: «Последние штрихи. Наряжается». Буквально через минуту Тётя действительно выходит, поддерживаемая под руку женщиной средних лет с миловидным открытым лицом. Сразу же, ещё до первых поцелуев, Тётя представляет нас друг другу. «Знакомьтесь, это Настя — моя помощница, я не знаю, что бы я без неё делала». Потом она смотрит на нас и говорит: «Как вы замечательно выглядите! Похудели оба!» Мы втроём — Марианна, Сын и я — смеёмся, почти хохочем. «А что такое? — поворачивает Тётя лицо к Сыну. — Разве я что-то не так сказала?» — «Нет, всё нормально, — успокаивает он маму. — Просто ребята, как бы это поделикатней выразить, не очень похудели».

Мы проходим к столу. Тётя плохо видит, но немножко сердится, когда ей помогают правильно сесть на стул. Обычно к ста годам человек уже смиряется с потребностью в помощи и так или иначе привыкает к ней, но с Тётей — не тот случай. На кого больше она сердится: на себя, на Сына, на нас или на судьбу — непонятно. И неважно.

Теперь, когда мы сидим за столом, можно словесно сформулировать в мыслях первое внешнее ощущение от Тёти. Меня больше всего поражает её причёска. Честное слово, никогда в жизни не видел такой аккуратной причёски! Мой жизненный опыт включает двух жён (больше 50 лет в сумме), работу в двух театрах, общение с одной из самых красивых актрис мирового кино — но так идеально сделанной причёски я ещё не видел. Каждая прядь волос уложена оптимальным образом, ни одна не выбивается, не нарушает гармонии. Фраза Сына о «последних штрихах» заиграла оттенками смысла. Не знаю, в какой мере причёска Тёти может быть поставлена в заслугу ей самой, а в какой — Насте, но их совместную работу можно считать шедевром.

Мы дарим Тёте подарки, которые привезли для неё. Это не наши подарки — ни я, ни сестра не придумали, что можно подарить ей. В самом деле, какой есть смысл дарить столетней женщине, которая уже не может сама читать или смотреть фильмы, да и слышит не больно хорошо? Моя Инна передала мягкую шаль, а бостонские друзья подарили через Марианну две чашки — для Тёти и Сына. Тётя рада подаркам — с детским (именно детским, а не старческим) удовольствием щупает шаль, смотрит на чашки. Чашки — разные, одной формы, но с вариациями цвета и рисунка, Тёте передаётся шутливое требование от дарителей, чтобы она выбрала для себя чашку, которая ей больше нравится — и вот здесь её реакция впервые выдаёт старение ума: она не может выбрать. Какого цвета эта чашка, спрашивает она Сына. А эта? А что здесь нарисовано? А здесь? Полученные ответы не помогают ей. Лучше ты выбери, говорит Тётя. Почему-то Сын тут не приходит ей на помощь. Это ведь тебе поручили, отвечает он. Возникает напряжение, мелкое, но неприятное, из которого находит выход моя сестра. Раз не можете договориться, заявляет она, я выберу. Тётя, эта чашка будет Вашей. Все довольны, можно переходить к обеду.

Сын, с помощью Насти, приносит и ставит на стол еду. Тётя пристально всматривается в тарелки, появляющиеся на столе, спрашивает: что это? А это что? С грустью отмечаю, что она уже не пытается «командовать парадом». Сто лет — всё-таки сто лет. Век. Когда я был в Виннице в прошлый раз, Тётя уже не могла делать всю домашнюю работу, но командные позиции не уступала. И вообще — была она тогда фантастически молода для своих девяноста, и когда мой сын, который тогда тоже приезжал с нами, посоветовал ей для чего-то надеть очки, она рассмеялась и с почти девчоночьим вызовом заявила ему: «А я вообще не ношу очки! И спорим — я без очков разгляжу всё лучше, чем ты в очках!» Ну вот, думаю я, накаркала, сама себе наколдовала…

Сидим, едим, разговариваем. Говорить должны, в основном, мы с сестрой: Тётя задаёт вопросы, на которые мы отвечаем. Вопросы, или скорее — инструкции, носят весьма общий характер, например: а теперь расскажите всё о ваших детях. Честно пытаемся. Тётя помнит все имена, а вот с возрастами — дело хуже. «Вы понимаете, — говорит она, — у меня портится память. Возникли трудности с арифметикой и особенно — со временами. Всеми временами — временами года, днями недели, часами… Я понимаю, что это плохо, но ничего сделать не могу». Мы отводим глаза. Мы понимаем. Позже, чем это случается обычно, но и к Тёте подкрадывается то самое «растворение мозга», которое медленно убило нашу маму — лучшую подругу Тёти, со второго класса школы — и на всю жизнь. Нечто неприятное повисает в воздухе. Тётя не видит наших лиц, но что-то чувствует. Или просто так совпадают скорости разных процессов, что она меняет тему и задаёт немножко неожиданный вопрос. «А как в Киеве? — спрашивает она. — Как там чувствуется война?»

Мы начинаем что-то рассказывать. Я, как всегда, мямлю, сестра говорит более последовательно. Тётя — вся слух, то кивает головой в поддержку, то отрицательно поворачивает ею из стороны в сторону: удивляется, не одобряет. И задаёт вопросы. И — за ними — новые вопросы. А потом повторяет те слова, которые говорила нам в каждом телефонном разговоре последних лет: «Как же они могли сделать это? Как они могли на нас напасть?» Она как будто спрашивает, но ясно, что не рассчитывает услышать нечто новое. Она понимает — то, что понимают все. И не понимает — в метафизическом смысле не понимает, как могли русские напасть на Украину. И для здравого, не перегруженного деталями ума, это действительно не поддаётся пониманию.

Опыт 1941 года, полученный до эвакуации, оказался удивительно устойчивым. В феврале 2022 Тётя по звукам взрывов определяла, что и как бомбили. «Это — здесь, недалеко, наверное, не попали, а вот раньше, час назад — километрах в пятнадцати, чем-то очень сильным — вон там, это в сторону Калиновки? Боюсь, что попали в наш склад снарядов». В первых военных разговорах с Тётей и Сыном поражало её горестное изумление: вот, никак не думала, что могу до этого дожить. Как это так: Россия напала на Украину? Как они могли? Тётя никогда не была наивна; скорее, наоборот — всегда казалась нам трезвей и умеренней в оценках, чем наши родители. И была всегда сдержанна, стоически переживая удары судьбы (а их — хватало, ох, как много ей досталось ударов!) без внешних реакций. «Ладно, мама, — мягко прерывал её Сын, унаследовавший такую же умеренность: — случилось что случилось. Они уже напали. Значит, могли».

Трапеза между тем доходит до чая. «А пындыки ты не забыл купить?» — обращается Тётя к Сыну. «Купил, мама, купил, ты уже пять раз сегодня спрашивала». Мы с сестрой недоуменно переглядываемся. «А что такое пындыки?» — спрашиваю я. «Как?! — удивляется и оживляется Сын. — Ты не знаешь, что такое пындыки?» — «И я не знаю,» — отвечает на заданный глазами вопрос Марианна. «Вы никогда не слышали выражение пындыки-мындыки?» — он веселится вовсю, и Тётя, и Сын смеются — как будто увидели людей, не знающих, например, что такое ботинки. Отсмеявшись, Сын объясняет. Пындыки-мындыки означают несерьёзную, неосновательную еду, примерно то же самое, что в английском — junk food. А пындыки сами по себе — печенье с начинкой, вкусное, неужели мы, выросши в Украине, никогда не пробовали пындыков, даже слова не слышали? Сейчас попробуете. А слово и в словаре есть, только пишется не «пындыки», а «пундыки». Но «пундыки» — только в словаре, а говорят все: «пындыки». Мы смущены, всё ещё не уверены, что Сын нас не разыгрывает. (Нет, не разыгрывал, действительно есть такое слово в словаре.) «Перестань, — вступается за нас Тётя. — Мы тоже раньше не знали этого слова. Я выросла в Виннице, но никогда до войны его не слышала».

Мы пьём чай с пындыками, и вправду — вкусными, а я думаю, что Тётя может служить олицетворением целого века еврейской жизни в Украине. Её поколению выпало сделать огромный шаг в ассимиляции — перейти с идиша на русский. Мы родились уже в русскоязычную среду, идиш дедушек и бабушек выглядел анахронизмом, а они, наши родители — росли в смешанной, возможно, даже больше — среде идиша. И освоили русский в совершенстве. Сколь-либо значительные города (кроме Львова, может быть, ещё нескольких на западе Украины) говорили преимущественно на русском — и до, и после Второй мировой. Украинский в моём детстве был языком сёл и окраин. И мы — как поколение наших родителей, так и наше — невольно, без всякой субъективной вины, служили орудием русификации Украины. Просто потому, что нашим домашним языком был русский. Тогда это казалось совершенно естественным: русский был языком общегосударственным, им вещали репродукторы, потом в основном он звучал из телевизора. В четвёртом классе, учась в школе во вторую смену, я дважды прослушивал каждую речь Хрущёва: сначала на русском, а потом — на украинском. Через эти прослушивания подспудно рос мой украинский словарный запас: слова, которых я не знал, понимались и запоминались по свежей памяти о русском тексте.

Когда Украина стала независимой, Тёте пришлось ассимилироваться вторично, уже в сферу украинского языка. Сыну — тоже, но для него это было совсем просто. Для неё, я думаю, сложнее, но тоже — не мучительно. Процесс готовился постепенной, шедшей ещё в советское время, украинизацией жизни в Виннице. Она шла не по чьей-либо воле: город быстро рос, в основном, за счёт потока крестьян из сёл области, они говорили на родном украинском, языки соседствовали, перемешивались, где-то обогащали, где-то портили друг друга. А сейчас — Сын признался нам, что его немножко пугает автоматизм перехода с русского на украинский и обратно. Почему, удивились мы. Потому, объяснил он, что я будто утрачиваю контроль над собственной речью. Я одинаково легко говорю и думаю на обоих языках. А языки всё же разные! Я хочу себя больше контролировать.

И вот теперь и Тётя, и Сын подсмеиваются над нами, не знающими выражения «пындыки-мындыки»!

Проблема языков всплывает ещё раз, в последний день в Виннице, когда мы приходим с прощальным визитом. «Как вам нравится, что русские книги у нас не разрешают продавать?» — спрашивает Тётя. Я начал говорить, что это — следствие войны, что потом волны улягутся и русские книги снова появятся в магазинах. Но Тётя меня перебила: «А мне не нравится. Мне совсем не нравится. Я понимаю, что государственные учреждения должны работать на государственном языке. Но почему мои правнучки не могут читать русские народные сказки?» У Тёти — три правнучки. Одна из них — уже давно взрослая женщина, живёт и работает в Германии, не только ей, но и её дочери, Тётиной праправнучке, читать народные сказки поздновато. Тётя думает не о ней, а о двух младших правнучках — внучках Сына, которые сейчас — в Кракове и которых она не видела с начала полномасштабной войны. Пока люди Тётиного и нашего поколения убеждали себя, что Россия не может напасть, дочь Сына с мужем и детьми перебрались в Краков, за полгода до нападения. То, что Тётя не видит правнучек — её боль, она скучает по девочкам и надеется, что в какой-то момент их всё же привезут в Винницу. В отличие от Сына, который иногда, оставив Тётю на попечение помощниц, вырывается на пару дней в Польшу, Тётя может лишь слушать их голоса из компьютера. Разглядеть их на экране ей уже трудно.

Ближе к концу прощального визита возникает непредвиденная ситуация. «Марьянка, — обращается Тётя к моей сестре, — как же так получилось, что ты мне совсем ничего не рассказала о своих сыновьях?» — «Мама, она рассказывала, когда ребята приходили в первый раз». — «В прошлый раз?» — «Нет, ещё раньше, в их первый день в Виннице». — «Не может быть. Я не помню,» — в голосе Тёти звучат нотки раздражения. Сестра спасает положение: «Вы помните, Тётя, я рассказывала, что мой младший сын живёт в глуши и у него там огромный участок земли?» Тётя немножко смущается: «Да, ты рассказывала, но я забыла». Теперь уже проявляет находчивость Сын: «Когда они уйдут, я тебе подробно перескажу всё, что Марьянка рассказывала о детях».

Мы прощаемся. Начинается дождик, поэтому Тётя не может выйти на крыльцо проводить нас. Прощаемся внутри, у входных дверей. Я понимаю, что с большой вероятностью — навсегда. Но, конечно, не думаю, что «навсегда» наступит так скоро.

Тётя умерла от обширного инсульта. Её мучения, если они были, длились не более двух суток. Я думаю, что она вовремя умерла. Может быть, это нехорошо, но я так думаю. Получилась в каком-то смысле идеальная жизнь: безусловно долгая, но без последних печальных глав. Почти без угасания. Ни ходунка, ни инвалидной коляски, ни бессмысленного взгляда человека, который не понимает, где он и кто он. Дело же не только в календарном подсчёте времени, дело в возможностях, физических и умственных. Да, вовремя. Разве что могла бы подождать ещё несколько месяцев: а вдруг действительно к ней привезли бы правнучек? Хотя едва ли: война идёт в неправильном направлении.

Когда я начинал, мне казалось, что материала о Тёте на целый очерк не хватит, хотел бегло коснуться ещё двух тем. А вот сейчас, заканчивая, понимаю: сказал меньше, чем собирался. Но ничего не поделаешь — я установил ограничения по размеру, следую им. Извините, если рассказ получился слишком личным.

(продолжение)