Еще к Бродскому зачем-то прицепился… К Иосифу, который Наше Все. Тебе, что больше делать нечего было? Зачем его лягнул?
ОПРОВЕРЖЕНИЕ
Внезапно ко мне подошел Счукин и спросил:
— Вот, Саня, ты пишешь рассказы? Да?
— Пишу, — сознался я и покраснел от удовольствия.
— И давно? — равнодушно спросил Счукин.
— Относительно, — сказал я неуверенным голосом.
— Что, нравится тебе писать? Время, наверно, свободное есть? — поинтересовался он доброжелательным тоном.
Я кивнул утвердительно.
— Только какие же это рассказы, — продолжил Счукин, — так, непонятно что. Даже анекдотиками их не назовешь, настолько они фиговые…
— Я знаю, — прошептал я, побледнев.
— Еще к Бродскому зачем-то прицепился… К Иосифу, который Наше Все. Тебе, что больше делать нечего было? Зачем его лягнул?
— Я не нарочно, — пробормотал я. — Был выпимши, и оно само получилось, без моего сознательного одобрения. Трезвый я ни за что бы так не написал…
— Знаешь, что теперь будет? — строго спросил Счукин.
— З-знаю, — пролепетал я.
— Ни хрена ты не знаешь! Выгонят тебя отовсюду. Никто тебе ни руки, ни ноги не подаст. А может, и похуже чего тебе грозит …
— Я все исправлю, я заглажу, — взмолился я. — Я напишу опровержение. Потом у меня обстоятельство смягчающее. Я в детстве менингитом головного мозга болел, еле выкарабкался…
— Вот это — другое дело, — сжалился Счукин. — Справка есть?
— Справка потерялась при переезде, — отвечал я с тревогой, — но я могу пройти обследование и получить новую…
— О том, что ты дурак? — осведомился Счукин, глядя на меня с сожалением.
Тут я буквально остолбенел от страха, а он, посмотрев на меня еще раз с презрением, повергнулся и ушел.
— Счукин, постой! — закричал я. — Как ты можешь оставлять меня одного в безвыходном положении, не дав доброго совета?
Но он даже не обернулся и скрылся в уличной толпе.
Отчаяние охватило меня.
Я побежал домой, схватил карандаш и какой-то древний, расползающийся клочок бумаги и написал крупными буквами:
ОПРОВЕРЖЕНИЕ
Ввиду непереносимости мною алкоголя даже в минимальных количествах вследствие перенесенного в раннем детстве острого психического заболевания прошу считать недействительным мою злонамеренную интерпретацию феномена «пошлость» якобы присущего отдельным вырванным мною из контекста возвышенным метафорам одного великого Поэта имя которого опасаюсь озвучивать по причине стесненного материального положения
Написав это, я буквально на минуту отвернулся от письменного стола, ища взглядом подходящий конверт. И надо же такому случиться, что как раз в этот момент в открытое окно влетела какая-то пестрая птица, похожая на дрозда, схватила исписанный мною клочок и улетела прочь…
Ошеломленный тайной связью высокой поэзии с прозой собственной никудышной жизни, я бросился ловить коварную птицу, гнездившуюся неподалеку. Да, это точно был дрозд…
— Отдай мое Опровержение, негодяй! — крикнул я ему, для верности погрозив скверной птице кирпичом…
4 октября 2024
Л Беренсон: «то был зловредный египетский чёрный дрозд»
—
Канарейка по папе еврейка,
Воробей по тёте еврей;
А зловредный чёрный дрозд
Арабский жулик и прохвост!
Господину Локшину — браво! Тот случай, когда сестра таланта. И для полного понимания: то был зловредный египетский чёрный дрозд. Удачи!.
Большое спасибо за поддержку, уважаемый господин Беренсон!
«Еще к Бродскому зачем-то прицепился… К Иосифу, который Наше Все.»
____________________
Разве Наше Всё — это не А.С.Пушкин?
Бродский, который Иосиф не дорос 😀