Дмитрий Раскин: Дружба пунктиром

Но ничего, я закрывал глаза и на это. Когда мы вдвоем — он хороший друг и дорожит нашей дружбой. А вот в компании! И переход от большой дружбы к маленькому предательству получался как-то сам собой у него.

Дмитрий Раскин

ДРУЖБА ПУНКТИРОМ

рассказ

Мы дружили с Денисом с самого раннего детства. Собственно, по-другому и быть не могло: мой ровесник в нашем подъезде. И наши старшие братья тоже ровесники и тоже с детства дружили. Все дворовые игры, все дворовые драки и склоки — мы с Денисом вместе, стоим друг за друга. Правда, бывает, он вдруг перейдет на сторону тех, кто дразнит меня, или же он почему-то вдруг радуется моему проигрышу в «словесной дуэли», ехидничает над моей неудачей в драке, в которую сам меня и втянул. Почему? Сам объяснить не может. Не то что притворяется, в самом деле, не может, даже если пытается. Я прощал, наша дружба продолжалась. Прощал не потому, что я великодушный и сильный — из конформизма, по слабости. Боялся потерять единственного друга. К тому же это бывает так редко с Денисом. Первый раз, как случилось, я решил, что это просто случайность. Через какое-то время выяснилось, что нет. Но все-таки предает очень редко, объяснял я себе. А почему предает? Я пытаюсь понять, занудствую, и понимаю сам, что жалок в его глазах.

Я видел, что у него не возникало угрызений после предательства. Но он не врет, не выкручивается. Выходит, он честный?! Я хватался за эту его честность: получалось, что я дружу с ним не из трусости, не из страха остаться в одиночестве во дворе. Дружу, потому что он хороший, такой вот честный, искренний, и к тому же так любит животных. Он приходил мириться, мне неприятно было, что он при всей своей честности прощал себя самого еще до того, как прощу его я. Но ничего, я закрывал глаза и на это. Когда мы вдвоем — он хороший друг и дорожит нашей дружбой. А вот в компании! И переход от большой дружбы к маленькому предательству получался как-то сам собой у него. Раз, когда мы уже были постарше, я потребовал настоящих объяснений. Он задумался было, но, как и в раннем детстве, не сумел ничего сказать. Выдавливать из него чувство вины? А я уже утомил его. Я же требую, чтобы он осмыслил то, что сделал вчера. Так это (маленькое предательство) вчера и было, считал он. Зачем же сейчас о том, что уже прошло?

Изначальность подлости? Не от воспитания, не от «среды», а из нутра личности — это уже мои сегодняшние рефлексии на тему — мелкая подлость как основа личностного строя и содержания душевной жизни? Всё, что было хорошего в нем, а ведь было же! Но «хорошее», это поверхность ну, может еще, «средний слой», а глубинное, корневое — чуть застенчивая и довольно-таки самодовольная подлость.

Когда я болел, а в детстве я болел часто и подолгу, Денис приходил играть (если, конечно, болезнь моя не заразна), бывало, сидел у нас по полдня. Приносил мне домашние задания, мы же учились с ним в одном классе. Я тоже ходил к нему в гости и норовил остаться там на полдня. У них трехкомнатная, и у Дениса своя комната. Это было так здорово — у нас же двухкомнатная, и я живу в маленькой комнате с Вовой, моим братом, что старше меня на семь лет. А у Дениса всё свое, в его комнате можно играть, можно болтать о чем угодно. В этих наших разговорах не было каких-то тайн, но сам факт, что нас не слышит его бабушка. Бабушка! Если отдельная комната Дениса меня восхищала, то Денискина бабушка вызывала зависть. У меня же никогда не было ни дедушки, ни бабушки. А тут добрая, такая, знаете ли, хрестоматийная, да еще и печет пирожки. Да и не в выпечке дело — столько всяческих кушаний. У нас же мама готовила, как она сама говорила, «функционально». Я, наверно, любил его бабушку.

Папа Дениса, Александр Арсеньевич, только что стал профессором, и у бабушки Дениса любой разговор со мной волей-неволей сводился к обретению ее сыном этого высокого звания. Однажды к бабушке пришла подруга. Марья Кондратьевна, бабушка (я сейчас вспомнил ее имя!), угощает подругу пирожками, здесь же, за кухонным столом, мы с Денисом. О чем бабушка говорит с подругой, я не вникал, потому как был увлечен пирожком. Вдруг бабушка, указывая на меня: «Видишь ли, Верочка, мы нашего Дениску не ограничиваем в выборе приятелей, хотим дать ему самое что ни на есть демократическое воспитание, тем более, что и у простых есть свои довольно-таки замечательные качества». (Мои родители инженеры.)

Когда пришла пора юношеского честолюбия, мы с Денисом, сидя в его комнатке (у него был уютный такой нижний свет), предавались мечтам. Я мечтал о славе, я сделаю нечто такое, что приведет к победе добра, Денис мечтал о машине. Да, о «Волге». Тогда как раз только-только появились новые «Волги». Я был искренен, Денис тоже. Я испытал чувство превосходства над «таким приземленным» Денисом и мне понравилось, то есть я перестал быть невинным. И я открыл новую грань в нашей дружбе — мое превосходство над другом. И это оказалось вдруг важно для меня. А его предательства? Усиливали сознание моего превосходства над ним. К тому же, это ж действительно так редко и теперь совсем уже по мелочам.

После школы дружба как-то сошла на нет, прервалась: он поступил в политех, я в университет на экономический (получилось, что по стопам его старшего брата Юры), изредка встречаясь на лестнице ли, во дворе, делали вид, что друг другу рады. Я не ожидал, думал, что дружба у нас на всю жизнь. И совсем уж не ожидал, что меня не слишком-то огорчит прекращение дружбы.

Отец Дениса получил новую квартиру, очевидно, более соответствующую его статусу. Телефонами мы с Денисом, конечно, обменялись, но понимали, что звонить друг другу не будем. Брат же мой с его братом Юрой некоторое время еще общался. От него я потом и узнал, что в начале девяностых Юрка, уехал в Москву, хочет заняться бизнесом. В те годы как раз только-только появился бизнес.

А о самом Денисе я узнал уже из газеты. Денис такой-то, попав под влияние неоднократно судимого такого-то, совершил ограбление… там были подробности их налета на круглосуточный ларек. Наверное, это не из-за денег. Он хотел испытать себя, что называется, «пережить ощущения».

Что было потом? Отец Дениса, Александр Арсеньевич, всего этого не выдержал, получил инфаркт и умер. Насколько я его понимаю: не пережил не только саму ситуацию, но и то, что она отняла у него столь дорогое ему чувство собственного превосходства над окружающими, вообще над жизнью. Мама Дениса, Ольга Николаевна, как могла, поддерживала его, убеждала, что вины его нет, Денис наш урод, и ничего не сделаешь с этим, а он, Александр Арсеньевич, не имеет никакого отношения к сему прискорбному факту, и жизнь продолжается, как ей и положено.

Ольга Николаевна, нашла себе мужа-иностранца (вышла замуж за Голландию) и разменяла квартиру, бабушке и только-только вышедшему по УДО Денису оставила маленькую двухкомнатную, свою долю взяла деньгами.

Однажды столкнулся с Денисом на улице, он выглядел достаточно благополучным, работает в какой-то фирмочке. Всё дальнейшее о его судьбе я раз в несколько лет узнавал от Нади, двоюродной сестры Дениса. Она на два года старше нас, жила в соседнем дворе и часто приходила в гости к Денису. Я в детстве был в нее немного влюблен. Немного и недолго, но след какой-то от детского чувства остался. Или это сейчас уже накручиваю лишнего здесь, усложняю?

Раз в несколько лет мы случайно встретимся с Надей, все-таки и теперь живем недалеко друг от друга. В одну из таких встреч она сказала, что Денис снова сел. Говорит спокойно, сдержанно, а мне неловко распрашивать, выяснять подробности. Сама она живет с матерью, работает в (назвала свой НИИ), физик, правда, сейчас ничего не платят, но ей удалось кое-что опубликовать, и в соавторстве, и самостоятельно. Попытка создать семью была, но получилось довольно бездарно. Благо, что быстро расстались. Она поддерживает Дениса, улыбнулась, «греет» его на зоне. Смутившись, сказала: «Видимо, это мой крест». Мы поговорили с ней о литературе, обсудили Юрия Трифонова. Какую именно его вещь, уже не вспомню. Я как раз приходил в себя после развода, и вдруг мысль: а ведь с ней мог бы получиться хороший такой брак по уважению.

Вскоре после того как бабушки не стало, Денис потерял квартиру. Прогулял ли ее, отдал ли, погашая какие-то свои криминальные счеты? Надя взяла его к себе. Пожала плечами: «А что еще остается?»

А вот и недавняя наша встреча с Надей. Ее мама умирала четыре года, лежала парализованной. Рассказывает сдержанно, да и что тут могут слова, и так всё понятно. И через что ей пришлось пройти, понятно тоже.

— А как Денис? — меняю тему я.

— Денис уже всё, — указательный палец направлен в землю. — Наркотики.

Я вздыхаю, произношу приличествующие случаю междометия. Хотел, конечно, спросить, он эти годы так и жил у нее? Но понял сам, что именно так и жил.

— Леша! А ты как? — это у нее вопрос не приличия ради. Ей действительно интересно несколько.

Я отвечаю, говорю то, что обычно принято говорить. А так, в самом деле, что я? Мне пятьдесят. Живу в новом браке по уважению. Уважаю, да? Но все как-то достаточно пресно. И непонятно зачем. Хотя все в порядке.

От Нади узнал, что Юра, старший брат Дениса, в Москве давно уже как стал банкиром, не из первого ряда, конечно же, но у него особняк на Рублевке. Почему не говорила раньше? Просто к слову не пришлось.

— Стало быть, он вписался во все их законы и правила?

— Ну, да, — Надя поняла и сдержанно разделила мой морализаторский пафос.

Но ведь не только пафос. Здесь вырисовывается нравоучительная, назидательная такая картинка: два брата, две судьбы на фоне истории постсоветской России и прочее — в лучших канонах жанра. И я в своей позе разочарованного в жизни, да и без всякой позы разочарован. И упустил другой вариант судьбы, в коей могла бы быть Надя. А что, если еще не поздно? Самое время сейчас?! — вот оно, то самое последнее стёклышко в мозаике. Всё сложилось теперь. Подтвердилось уже известное — жизнь есть плохая литература. Подтвердилось как-то даже слишком прямолинейно. И чего здесь больше — презрения к жизни или к литературе? А мне, чего вообще надо мне? Да какое это имеет значение.