Михаэль Верник: Из цикла «Байки бригады Ух»

Конечно, по роду деятельности бригады ни докторов, ни фельдшеров на ней не требовалось. Она развозила тела констатированных покойников из больниц в морги. Всё время поездок, вне зависимости от наличия «груза», Сипатый сотоварищи посвящал гешефтам. Там купить, тут продать; надо же заработать на возлияние зелёному змию.

Михаэль Верник

ИЗ ЦИКЛА «БАЙКИ БРИГАДЫ УХ»

Байки бригады Ух

Не знаю зачем, почему, может старость, но эти истории решили покинуть утлое лукошко моей памяти, чтобы расположиться перед тобой, читатель, ровными рядами кириллицы. Не обессудь за незамысловатость этих: то ли снов, то ли воспоминаний, то ли баек, как и за полное отсутствие в них воспитательного начала. Если наскучит — прекращай чтение в любом месте, я не обижусь. Итак…

Психиатрическая бригада скорой помощи в восьмидесятые годы прошлого века — зелёный УАЗ с красной полосой по бортам, надпись «спецмедпомощь» и экипаж: врачи–психиатры, фельдшеры (среди них и ваш покорный слуга), санитары — они же, зачастую, и водители. И никаких ограничивающих законов или даже инструкций. Впрочем, инструкция есть. Одна. На вызов не больше сорокa минут, включая транспортировку в удалённую от города психиатрическую больницу. Причины вызова две: «буйствует» и «странно себя ведёт».

Едем на «буйствует». Hочь, гололёд, пока нашли — вымерзла вся осторожность и потому на крыльцо поднялись совершенно беспечно. Вдруг открывается дверь, и передо мной в дверном проёме появляется силуэт: одноногий мужчина с костылём под мышкой и в свободной руке что-то похожее на шпагу, с конца которой вьётся дымок. Вообразив, как эта «шпага» вонзается мне под рёбра и остывает, шипя, в моих продрогших кишках, согрелся моментально и ласково заворковал, вразумляя: «Спокойно, спокойно, милейший, не горячитесь, мы без злого умысла». На что тот по-свойски ответил: «Да вы заходите, — и посторонился, пропуская нас в избу, и уже в избе добавил, — это же я вас и вызывал. К брату. Он у меня больной душевно и очень уж буянил. Но пока вы доехали — успокоился и уснул. Я вам его будить не дам». «А взглянуть можно?» «Глядите, только тихо». В смежной комнате похрапывал на койке брат. «Ну и ладно, ну и славненько, так мы пойдём?» «Ступайте с богом». И уже у выхода я не удержался и спросил: «Признайтесь, что это за штуку вы держали в руке, когда отворяли нам дверь?» «А, это: да я свиньям мешал, в аккурат, как вы подъехали, — спокойно пояснил мужик, кивая в сторону печи, на которой громоздились вёдра с варевом, и из одного из них торчала рукоятка злополучной «шпаги», — a вам чего почудилось?»

* * *

Мне чуть за двадцать. Зима. Рутинное — «мужчина буйствует». По нужному адресу не дом, а целая усадьба: от калитки до крыльца метров тридцать двора. Калитка не заперта, и мы входим: я, за мной водитель-санитар, ну и последним — выездной врач-психиатр. Когда до входа осталось метров десять, отскочившая дверь выбросила в нас мужика с безумным взглядом и занесённым топором. Разворот кругом, как по команде и бегство. Одно «но», теперь-то последним — я. Калитку прошли успешно, но на коротком отрезке наезженной дороги я скольжу и валюсь. Всего-то успеваю — перевернуться на спину — как мужик уже в трёх шагах от меня, а в тулупе — ни вскочить, ни подвинуться. И тут я услыхал свой голос как бы со стороны: «Дяденька, это не я, это они!» Подбежавший, было, человечина вдруг изменил вектор своего движения и, обогнув меня, распростёртого на снегу, устремился за остальными членами бригады. И я, подхватившись на ноги, выбыл из разряда преследуемых и вписался в преследователи. Не буду подробно рассказывать, как нам удалось совладать с «дровосеком». Не упомню уже и дальнейшей его судьбы: определили ли мы его в милицию или госпитализировали в психиатрию, а может, сдали в алкогольный диспансер — не важно. На всю жизнь осталось только недоумение: кто же тогда говорил мною и чьи это слова — «дяденька, это не я, это они…»? Клянусь, не мой это стиль.

* * *

В конце восьмидесятых «железный занавес» дал трещину. В неё протиснулись и разбрелись по городам и весям всякие любители или, скорей, профессионалы жареных фактов и прочие право — и левозаступники. Одним из притягательных для них мест была психиатрическая больница нашего города. Мало того, что сам город на протяжении десятилетий и до самых последних, предшествующих событию дней, был прочно закупорен для иностранцев, советская психиатрия слыла отраслью репрессивной и правонарушающей. Потому, репортажем из нашей психушки можно было подать две проблемы «в одном флаконе».

В приёмном покое крутилась голландская, как мне сказали, телевизионная группа. «Приёмник» впервые напоминал что-то связанное с покоем. Там было тихо. Тихо до мурашек. Сотрудники, включая санитаров, были вежливыми и, наверное, поэтому, выглядели пришибленно. Ничего не происходило. Пресная рутина, не приправленная «добрым словом». Телевизионщики откровенно зевали и поминутно выходили на крыльцо покурить. Вдруг в один из перекуров к крыльцу подкатила «карета» психбригады. Дверь распахнулась и из неё фельдшер с санитаром стали выкорчёвывать ражего мужика, связанного, видно, в упорной борьбе (позже я узнал, что мужчина находился в состоянии эпилептических сумерек, сопровождающемся неконтролируемой злобностью и крайней агрессивностью). Рубаха на мужике была порвана, вокруг рта следы запёкшейся крови, волосы взъерошены. Картинка! Увидев эту «картинку», мирнокурящие голландские киношники побросали окурки под ноги, что указывало на крайнюю степень возбуждения, и ринулись к своей аппаратуре. Через секунду с небольшим они уже бежали к «бригаде Ух», нахально вперив в неё объектив телекамеры. Тут кабина УАЗика отворилась и из неё вывалился врач–психиатр. Рывком распахнув халат и распростав его полы по сторонам аки крылья, с криком: «Нихт шиссен!»[1], он грудью кинулся на «вражеский» объектив. А вы говорите — нет места подвигу.

Кстати, я не совсем уверен, что телевизионщики были именно из Голландии. Просто надпись на их фургоне вмещала слово «ТЕАМ»[2], которое кто-то из очень англочитающих сотрудников безапелляционно раскодировал как «ТЕлевидение АМстердама».

* * *

В пору очень развитого социализма я со своей «бригадой Ух» был вызван к одной душевнобольной. Та была в крайнем психомоторном возбуждении, что-то рушила в квартире, что-то бросала с балкона, выкрикивала: «Андропов–полицай!». По прибытии при входе в подъезд нас остановил милиционер. «Вы не можете пройти, — заявил он нам, — сейчас должен подъехать представитель ГБ, он даст вам допуск». «Но ведь эта женщина больна, она уже неоднократно госпитализировалась. Если мы сейчас не поможем и не успокоим её, всё может кончиться плачевно». «Ничего не знаю, — ответил милиционер, — сказано ждать». Где-то на третьем этаже мечется в исступлении психбольная, а нам не дают к ней добраться. Минут через пятнадцать подкатила «волга», оттуда вышел капитан войск связи и, сунув милиционеру в нос удостоверение, юркнул в подъезд. Я думал, он поднимется к больной. Ничуть не бывало. Он стал звонить в двери к жителям блока и опрашивать, что они слышали. Вот такой идиотизм или провокация. К больной нас допустили, только когда «капитан–связист» закончил свои допросы. Так я первый и, слава богу, последний раз видел КГБ в действии.

* * *

В тюрьме моего города произошёл бунт. Как и все русские бунты, он был «бессмысленным и беспощадным». Бунтовщики взяли в заложницы фельдшериц тюремного медпункта, отомкнули камеры тюрьмы и КПЗ, и, получив свободу в пределах тюремных стен, занялись беспределом, прошу прощения за каламбур. В город выплёскивались слухи, что в тюрьме линчевали насильника, что зеки «рассекают» по тюремному двору на «волге» начальника тюрьмы, что порезали свиней в тюремном хозяйстве, причём, якобы нашёлся урод, который вырезал куски мяса из живых свиней, жарил и съедал. Достоверность слухов подкреплял чёрный флаг, три дня развевающийся над тюрьмой, милицейские кордоны на подъездных путях и вид загорающих на крыше тюряги зеков. Через три дня бунт подавили недавно сформированные ОМОНы, подтянутые из нескольких областей, и началась пересортировка бунтарей.

Hашу бригаду вызвали для перевозки зека на экспертизу в судебное отделение при областной психушке. Как выяснилось, именно того красавца — любителя свинины. Сопровождали его двое в штатском. По дороге я связался с диспетчерской и взял ещё одну перевозку. Второй пациент собирался недолго и бодро пошёл со мной к знакомому УАЗу. Я отворил ему дверь, по привычке держа его в фокусе и тут, по его вытянувшемуся лицу понял, что в салоне моей «скорой» что-то происходит. И действительно, происходило следующее:

Любитель жаренного, кроме того, что был совершенно без царя в голове, так ещё и обладал вздорным характером. По дороге он изводил сопровождающих его милиционеров в штатском всякими придирками и колкостями. В общем, откровенно и с удовольствием над ними глумился. Пока я выходил за вторым пациентом, градус «беседы» накалился настолько, что один из ментов не выдержал, вытащил пистолет и, приставив ствол к носу пожирателя живых котлет, пригрозил, что проделает ему на лице ещё одну дырку, если тот не заткнётся. Эту сцену мы и застали со вторым моим приятелем, открыв дверь машины. И вот, оторопевший пациент глянул, что творится в салоне, потом перевёл взгляд на меня и спросил с тревожной укоризной: «Ты что, их не обыскал?»

22/07/2010

О белочке

Пьяницы, алкоголики, забулдыги, ханурики, алкаши — это часть из определений данных людям, страдающим алкогольной зависимостью. Этот контингент мне знаком не понаслышке, а по многолетнему опыту работы в психиатрической бригаде скорой помощи. Лично мне в прозвании «алкаш» слышится слово «алкать», т.е. жаждать, вожделеть. Так и представляется, что человек жаждет чего-то, ищет, стремится и, не получив вожделенного в условиях «единого и могучего», прибегает к испытанному источнику забытья — бутылке. Такими мне видятся причины массового пьянства в те годы. Впрочем, в своём повествовании я не собираюсь доискиваться до корней этого явления. Расскажу о другом. О «белочке». Понятное дело, не о милом лесном грызуне, а о побочном явлении запоя, называющемся по латыни — «delirium tremens» или в обиходе — «белая горячка».

Обычно это возникает на второй-третий день после резкого прекращения запоя, когда появляются дрожь в теле, обильное потоотделение, сопровождающееся сухостью во рту, возникает бессонница, а главное — появляются яркие зрительные, реже слуховые и осязательные галлюцинации. Очень показательно чувство, будто что-то путается на языке или мешает во рту. Тогда можно увидеть, как такие страдальцы непрерывно сплёвывают, снимают с языка несуществующие волосинки или вынимают изо рта и сматывают в мотки проволоку, видимую только им.

Но самое страшное — это бредовые переживания, присущие этому состоянию. И в основном — бред преследования. Тогда испытываются такие страхи, что перед ними бледнеет самый душераздирающий фильм ужасов.

* * *

Был у нас пациент, который после каждого, почти, запоя «пикировал» в белую горячку. Годами приступы у него проходили по шаблонному сценарию. Он запирался в подполе и заявлял, будто ему известно, что дом окружён жаждущими расправиться с ним бандитами, и он зарубит каждого, кто попытается к нему приблизиться. Обычно ситуация «разруливалась» просто. Отец «блокадника» бежал в милицию, те звонили нам, и представители обеих служб подтягивались к месту операции. Затем, уже по выработанной годами программе, милиционер заявлял о своём присутствии, называл фамилию и звание. Мужик, хранивший непоколебимое доверие к представителям власти, отпирал подпол, и милиционер, приподняв крышку, просовывал в проём фуражку, сигнализируя, что всё без подвоха. После этого «затворник» вверял себя в наши руки. Так происходило раз или два в год до времени «перестройки», внёсшей смятение во многие головы, включая забубённую головушку нашего страстотерпца. В очередной раз мы с милицией нагрянули, лейтенант назвался, сунул привычным жестом фуражку и, не дождавшись реакции снизу, решил спуститься в подпол — поторопить события. Только офицер опустил ногу на перекладину лестницы, как та содрогнулась от удара топором, пришедшегося возле начищенного сапога. Старый сценарий давал сбой…

Я уже не помню, кому в голову пришла эта конгениальная мысль — привлечь к операции третью силу — пожарных. Те прибыли, прониклись поставленной задачей, деловито развернули широченный шланг, просунули его конец под крышку погреба и погнали пену. Сначала не изменилось ничего, потом крышка подпола откинулась и в проёме запузырилась пена, а из этой пены стала прорастать человеческая фигура. Этакое рождение Венеры… Наш осаждённый капитулировал.

В следующий раз вызов по знакомому адресу пришёл из милиции. Служители порядка просили, для экономии горючего, приехать сначала за ними. Они подъедут с нами к месту, помогут решить задачу, и мы, по пути в стационар, вернём их в отдел. Когда мы приехали к отделу, то увидели двух милиционеров, плачущих на ступеньках входа, беззастенчиво размазывая слёзы по лицу. Выяснилось следующее: накануне отделение впервые было оснащено баллончиками со слезоточивым газом, получившем в народе романтическое название «Черёмуха». И вот, готовя план предстоящего задания, один из этой парочки пшикнул в тесном кабинете из нового баллончика. Для проверки. Проверил!

* * *

Другого нашего клиента мы, приехав по вызову его жены, застали в туалете, сидящим возле унитаза и методично хлопающим по полу домашним тапочком.

Нашему прибытию он даже обрадовался: «О, привет, ребята!»

— Так ты знаешь, кто мы такие?

— А как же. Официанты…

— И где ты сейчас находишься?

— В погребе.

— Ну, а чем занимаешься?

— А ты чего, сам не видишь? Мышей бью. Расплодились тут, мать их…

Весь этот диалог проходил под всхлипывания бедной супруги, для которой это был первый мужнин приступ белой горячки, и от того особо страшен и непонятен. Каждую новую реплику благоверного она встречала завыванием. А тот не унимался:

— А вы чего приехали?

— Отвезти тебя в ресторан.

— А Танька там будет?

— Конечно.

— И Клавка?

— Вестимо.

— Ну и баба эта Клавка, лучше, чем Танька!

Тут мы деликатно промолчали, сочувствуя здесь же присутствующей жене.

По дороге в стационар наш благоприобретённый приятель пел нам песни, балагурил и, вообще, пребывал в благодушном настроении. Только при виде диспансера он поинтересовался, почему в ресторане тихо и темно. На что мы его заверили, что это сюрприз, и как только он ступит внутрь — грянет музыка и польётся свет. Дверь нам открыла старенькая санитарочка. При виде её наш гулёна на секунду опешил, а потом иным, разочарованным голосом протянул: «А-а, знаю я этот «ресторан». Тут тётя Глаша наливает.»

* * *

Однажды парень в коридоре приёмника внезапно снял ботинок и начал отчаянно его теребить. На мой вопрос, зачем он это делает, охотно ответил: «У меня там зверь завёлся, Мышь-Змея называется. Это такой маленький мышонок, но он растягивается, и может пролезть в любую дырку». Я посоветовал обладателю диковинки, зажать покрепче горловину ботинка и когда мы зайдём на приём, первым делом вытрусить это чудо на стол перед врачом. Пока я предвкушал веселье над недоумением бедняги–врача, мой подопечный вдруг таинственно произнёс: «О, слышишь, пикнуло? Это я его задавил».

* * *

И на посошок…

Ночь. Взяли мы на вызове очередного страдальца с белой горячкой и ехали в направлении алкогольного диспансера. Надо пояснить, что парня мы прихватили из одного пригородного посёлка, а диспансер находился почти в самом центре нашего города–миллионника. По пути водитель заметил в свете фар ёжика, перебегающего дорогу. Он остановился, изловил ёжика и заключил в салоне машины, с намерением привезти животное домой. На забаву малолетней дочери. Читатель, прошу учесть, что происходило это в дремучую догринписную эпоху. Привезли «болящего» к диспансеру, санитар сопроводил его в приёмный покой, а я остался в кабине заполнять карточки вызовов. Водитель же куда-то отлучился. Вдруг из салона «скорой» донеслось фырканье, я вспомнил о бедняге еже, пожалел его и выпустил в густые кусты. Через пару минут появился водитель, заглянул в салон: «А где мой ёжик?» Я решил отделаться недоумённым пожатием плеч, а затем шутливо предположил: «Может, решил провериться в приёмном?» Водитель вновь исчез. Вернулся санитар, я закончил с карточками, а тот всё не появлялся. В конце концов, после четверти часа ожидания, я решился идти искать нашего «пилота». В поисках зашёл и в приёмный покой. Медсестра сказала, что никого, кроме санитара и больных, в приёмном последнее время не было. Это множественное число в отношении одного, привезенного нами больного, меня насторожило, и я попытался прояcнить это обстоятельство. «Как же, как же, двоих мы от вас приняли, — настаивала медсестра, — Кстати, распишитесь, пожалуйста, за вещи второго, а то ваш санитар исчез, не расписавшись». Смутно догадываясь, кто этот «второй», я прошёл в «предбанник» приёмного — место, где переодевают госпитализируемого в пижаму перед отправкой в отделение. Навстречу мне санитары выводили нашего больного, уже помытого и переодетого. В углу самого «предбанника», под охраной второй пары дюжих санитаров, сидела нахохлившись фигура, с головой, как в кокон, запелёнатая в простыню. Это был наш водитель…

А ситуация развивалась так: сонный, ничему не удивляющийся врач–нарколог уже заканчивал описывать историю моего больного. Тут в комнату вторгся какой-то мужик и, не обращая на врача никакого внимания, стал деловито и сосредоточенно обыскивать помещение, нагибаясь под кушетки, и заглядывая под стол. Врач профессионально поинтересовался: «А что это вы, любезный, здесь делаете?» «Ёжика ищу» — был дан успокаивающий ответ. И, действительно, врач успокоился. В его натруженной голове всё «срослось». Соответствующее место, соответствующая симптоматика, диагноз ясен — «белая горячка»! Дальше — просто. Были кнопкой вызваны санитары — поскорей выдворить «поступающего» из комнаты врача и принять его по заведенной процедуре в отделение. Слабые попытки моего опешившего «шумахера» объясниться, ограничились проникновенным бормотанием: «Я же водитель». В ответ его уверили, что «тут все водители». Желание силой защитить своё униженное достоинство стоило ему пары полученных исподтишка тумаков, связанных за спиной рук и простыни на голове. Больше мой бедный сотрудник не сопротивлялся злой судьбе, затихнув под простынёй и надеясь на счастливую развязку, которая и явилась в образе меня.

ЛЮДИ, ПРОШУ ВАС, ОПОХМЕЛЯЙТЕСЬ!

14/11/2007

Роженик

Так уж выходит, что мужик я, без ложной скромности, уникальный. Потому как, рожавший. Ну, правда, моя беременность рассосалась сама по себе на этапе начавшихся родов, но все симптомы этого явления я имел честь ощутить. Об этом расскажу по порядку.

Работал на «скорой», да не на простой, а на психиатрической. В те времена душевное здоровье населения зависело от разных причин: погода, солнечная активность, близость получки или аванса… Поэтому вызовы у нашей бригады не всегда были регулярными, а появлялись, как говорится, «то густо, то пусто». Иногда, в затянувшиеся промежутки между вызовами по нашей «родной» специфике, диспетчерская нам подкидывала «общепрофильные» вызовы. С целью уберечь нас от пролежней. Чаще всего нам сбывали «общаки» не требующие особого лекарского мастерства. Что-нибудь по принципу: «сгрёб — отвёз — сдал». Травмы там или роды… С родами у меня всегда были волнения. Последний раз в родзале я был на практике, на четвертом курсе. Помню, это было в ночь после моего дня рождения и потому смутно помню остальное. Принимая очередной вызов на роды, я заново клялся своему постоянному санитару Толику, что сразу после дежурства попрошусь на стажировку в родзал, расширить свои знания в беспрерывно обновляющейся науке акушерства. Всегда вызов оканчивался тем, что я благополучно доставлял роженицу в роддом и, не менее благополучно, забывал свою клятву до следующего раза. Толик же мне о ней деликатно не напоминал и только прыскал в кулак видя, как я меняюсь в лице, принимая вызов на очередные роды. В этот раз тоже все началось с толикового смеха…

Мы направились в общежитие какого-то завода к первородящей. Поднялись на лифте на седьмой этаж. Когда дверь лифта открылась, перед нами стояла собранная уже роженица с сопровождающей её подругой. В дверях лифта я еще успел задать пару наводящих вопросов, посредством которых выяснил, что у нас есть еще времени хотя бы час, чтобы добраться до роддома, оформить все формальности и пожелать «мамаше» легких родов. Но все эти довольно безоблачные перспективы были разрушены неумолимой действительностью. Лифт застрял где-то между пятым и четвертым этажом, по причине прекращения подачи электричества. Сам лифт был маленькой коробкой, площадью метр на метр. Внутри мы стояли вчетвером, вернее впятером, включая рвущегося на свет ребёнка, тесно прижавшись друг к другу, и в ногах у нас покоился мой огромный ящик с бесполезным, в данной ситуации, инструментарием. Ни о каком родовспоможении в таких условиях невозможно было и думать. Ни положить, ни посадить, ни просто раздвинуть ноги. Всё! Тьма египетская и полная прострация.

И тут я начал ощущать что-то неладное со своим организмом. Сухость во рту с легкой тошнотой. Перемены настроения — от довольно хорошего, перед остановкой лифта, до мрачной депрессии во время неё. Тягу к чему-то необычному для себя — выпить водки, например, (а на работе я никогда не пил). В животе моем произошли какие-то метаморфозы — я вдруг почувствовал, что там что-то переворачивается, вздрагивает и стучит в брюшную стенку. Следующим новым для меня ощущением были схватки, когда все мышцы, находящиеся в пояснице и ниже, стали сокращаться в одном пугающем ритме. Показалось, что еще минута, и у меня отойдут околоплодные воды… Но Бог миловал! Тут вернулась подача электричества, врубился свет, лифт продолжил свой спуск и всё пошло своим чередом. Вот на этом этапе беременность моя и рассосалась, оставив после себя неизгладимое чувство сопричастности к этому чуду — рождению ребёнка.

05/01/2008

Август, прощай!

В одно из августовских дежурств, когда в перерыве между вызовами нам удалось задремать, я был разбужен бухтением Сипатого в коридоре за стеной. Воспроизведу услышанное, заменяя пиканьем трёхэтажные нагромождения: «Горбачёва скинули! Пи-пи! Так ему, пи-пи, и надо!» Время ближе к утреннему — классическое для обострения алкогольных психозов; не затарился заранее и пиши пропало, водки взять неоткуда, а «белочка» сама не дремлет и уснуть не даёт. Ну, думаю, всё — Сипатый уже бредит.

Сипатый, он коллега. Ну, в смысле, все мы со «скорой». Только у бригады Сипатого профиль ещё более специфический, чем у нас, «психов». Сипатый — главный деятель на труповозке. Остальных его напарников теперь не упомню, как и его настоящего имени, а образ как живой перед глазами: невысокий, вёрткий, вонючий, как проспиртованный и напуганный скунс. Зубы плачут о пополнении в рядах. На голове какая-то бесформенная, предполагаемо белая бескозырка. И, такого же цвета и свежести, халат с оборванными пуговицами. «Доктор!»

Конечно, по роду деятельности бригады ни докторов, ни фельдшеров на ней не требовалось. Она развозила тела констатированных покойников из больниц в морги. Всё время поездок, вне зависимости от наличия «груза», Сипатый сотоварищи посвящал гешефтам. Там купить, тут продать; надо же заработать на возлияние зелёному змию. После начала горбачёвской тупой антиалкогольной кампании, потешить этого аспида, требующего постоянных градусных жертв на его алтарь, становилось всё труднее. Цены, наличие, время открытия магазинов: всё это было факторами, определяющими доступность жертвенных напитков. Но вопрос «пить или не пить» так никогда и не встал перед адептами змия, во многом благодаря энтузиастам вроде Сипатого.

Для справки: был короткий период, когда все специализированные отделы в городе уже отпускали алкоголь с двух часов пополудни, а в лавке железнодорожного депо ещё не перестроились и «горькая» продавалась по старинке, с одиннадцати. Мало кого пропускали в депо, но «скорая помощь» входила в эти «мало кто». А бригада Сипатого для любого обывателя была «скорой». Все признаки налицо: белый РАФ, красные полосы, мигалка, силуэты в белых халатах внутри. Однажды эта бригада домчалась в вожделенный одиннадцатый час к депо, но дежурная перед ними опускает шлагбаум. Поезд, видите ли, должен пройти. Минут через несколько. А у Сипатого трубы горят. Да и страждущую клиентуру нельзя подвести. Пробежка к диспетчерской будке, и Сипатый за руку тащит к машине дежурную. Открывает дверь салона и, указывая на мёртвое тело на носилках, зловещим хриплым шёпотом укоряет бедную женщину: «Видишь, с-ка, из-за тебя не спасли. Не довезли из-за твоего, пи-пи, шлагбаума!» С тех пор на этом переезде для «скорых» был всегда зелёный свет.

Вот я и не впечатлился словами Сипатого. Не испытал никакого напряжения, кроме тревоги за душевное состояние «коллеги» и лёгкого недоумения тематикой «бреда». Однако, раз уж проснулся — включил телевизор. А там балет «Лебединое озеро» по обоим каналам. И Шопен по радио. Только через пару часов появившийся сменщик принёс с собой новость. ГКЧП! Горбачёв изолирован в крымском Фаросе! Сипатый, прости за недоверие.

В душе сумбур весь день до вечера. Наконец, пресс-конференция горе-бунтарей, и на весь экран дрожащие руки Янаева. Всё прояснилось. Стало понятно, что по-старому не будет, да и по-новому не дано. Не знаю, что будет, но это уже пьеса не моя. Прощай, август!

16/08/2020

(продолжение)

Примечания

[1] Нихт шиссен — не стрелять (нем.)

[2] ТЕАМ — команда (англ.)