Михаэль Верник: Ещё из цикла «Байки бригады Ух»

Поездили мы с ним, а в разгаре дня получаем вызов в район частной застройки — душевнобольной бросает камни в соседских детей. Приехали, а тот в доме закрылся и носу не кажет. Соседи на нервах, вот-вот линчевать вздумают. А у нас права взламывать жилище, ну, вроде как, нет. Мы и говорим собравшимся, что это не нас надо вызывать, а милицию, те его возьмут, а там определятся, и, если надо будет, нас вызовут.

Михаэль Верник

ЕЩЁ ИЗ ЦИКЛА «БАЙКИ БРИГАДЫ УХ»

(продолжение. Начало)

Доставалось и доставал

Разное случалось со мной за годы работы фельдшером на «скорой». Испытания начались с первого дежурства, когда на вызове нам не открыли дверь и сердобольная соседка, зная, что вызывающая — одинокая и больная старушка, по святой простоте предложила моей начальнице-врачу: «А пускай ваш молодой по балкону влезет. У ней балкон-то, небось, открыт в такую жару». Моя дура-врач не стала возражать, а так вяло поинтересовалась: «Ну что, полезешь?» Для меня, тогдашнего, это прозвучало как приказ. Романтика медицины стучала в юную грудь и не знаю, какая из субстанций организма стучала в дурную голову, только я спустился, подошёл к фасаду и стал примеряться, как сподручней забраться на балкон второго этажа. Свой белый халат я решил не снимать, на тот случай, если предположительно сомлевшая старушка вдруг очнётся при моём вторжении. Пусть видит, что я медик. Или ангел. Это уж как ей покажется. Только влез я, с горем пополам, хватаясь пальцами за почти несуществующие выпуклости и «впуклости» стены, на этот злополучный балкон, как тот отворился и вышел на него здоровенный мужик с круглой, красной физиономией, про которую на Украине говорят — «морда, хоч цуцыкив бый». Я уж думал, что на этом моё восхождение закончилось. Причём, не самым героическим образом. Представил себе, что мужик может подумать о мотивах моего появления у него на балконе, и сразу воображение дало знакомую из фольклора картинку — «и за борт её бросает», с красномордым в роли Стеньки и мной, горестным, в роли княжны. А мужик-то оказался добродушным. Правильно «просёк» ситуацию и объяснил мне, что это его балкон, а старушкин — этажом выше. Даже радушно приподнял меня под мышки, когда я изъявил желание двигаться дальше, вернее, выше, этим позволив мне схватиться за основание требуемого балкона. А под нами уже повеселело, собрались окрестные жильцы и прохожие, нанесли семечек, стали корректировать, кто во что горазд, мой маршрут. Посмотрев вниз, я увидел среди сочувствующих пару хорошеньких девичьих личек и приосанился, насколько это можно в такой ситуации — зависнув, вцепившись в балкон третьего этажа. Подтянувшись на руках, я перекинулся на балкон, при этом зацепившись халатом за перила и чуть не сверзившись вниз. Балкон действительно был открыт… Но старушке это обстоятельство уже ничем помочь не могло. Её мертвое тело лежало, распростёршись между кроватью и тумбочкой с телефоном.

Прошло немного времени, и мы были вызваны в какой-то актовый зал, где проводилось обкомовское рутинно-торжественное мероприятие. Присутствующий на нём главный редактор областной газеты, как бы это поделикатнее, «занемог животом» после съеденного накануне «чего-то не того» (счастливчик, в те времена не все могли съесть хоть «чего-то»). Воспользовавшись во время его эвакуации в спецмедчасть близостью к такой значимой, хоть и дурно пахнущей персоне, я, с прицелом на, минимум, передовицу в его газете о моём героизме, поведал ему случай со старушкой, пустившись в уверения, что этот поступок был продиктован мне кодексом комсомольца. Бедняга-мужик страдал, приступы спазмов кишечника периодически скручивали его в калач, но он стойко пытался выглядеть заинтересованным моим рассказом, и когда я ввернул про «кодекс комсомольца», простонал, будто примеряясь в уме к строкам будущего репортажа: «Да, да, я это уже про себя отметил», — после чего шумно выпустил ветры, будто подтверждая свои слова. Этот звук мне напомнил о моём профессиональном предназначении, и я заткнулся, углубившись в обслуживание самого больного. С тех пор я не говорил со своими пациентами о себе, а если иногда хотелось, сразу вспоминал беднягу-журналиста. Не стоит и добавлять, что статьи обо мне так и не вышло. К счастью.

17/11/2007

Турнир

Служил я на психбригаде скорой помощи с лета восемьдесят четвёртого до осени девяносто второго года. Времена самые благословенные в своей насыщенности сюром для такого горе-мемуариста, как я. Чего в них только не было. От полного беспредела с нашей стороны, когда могли хватануть на улице или в магазине, или в каком-нибудь другом общественном месте человека, скрутить, отвезти в психатричку, а там разобраться, что не тот. И до полной нашей беспомощности — заведомо больная с топором в руках заперлась в хате с детьми, грозится их порубить и своих, и соседских, а милиция нас вызывает: «Ваша подопечная, вы и берите. А нарушите её права (в восемьдесят восьмом Громыко, перед уходом с поста Председателя Президиума, подписал закон об охране чести и достоинства душевнобольных), так мы вас же и упечём».

А это случилось до пресловутого «восемьдесят восьмого». Поставили на ремонт наш, знакомый всему городу зелёный УАЗ с решётками. Нам был выдан элегантный белый РАФик и с ним водитель, паренёк лет двадцати пяти. Тот, как узнал, что придан гвардейской психиатрической бригаде, так от волнения чуть не прослезился. У него жажда приключений из одного места прямо клубилась. «А можно я с вами на вызовы ходить буду? Всё сделаю, что скажете». «Ходи, шут с тобой». А нас и так трое мужиков. Врач, я — фельдшер и студент — санитар. Правда, наши штатные водители получали санитарскую добавку к зарплате и ходили с нами на вызовы, а этот добровольцем.

Поездили мы с ним, а в разгаре дня получаем вызов в район частной застройки — душевнобольной бросает камни в соседских детей. Приехали, а тот в доме закрылся и носу не кажет. Соседи на нервах, вот-вот линчевать вздумают. А у нас права взламывать жилище, ну, вроде как, нет. Мы и говорим собравшимся, что это не нас надо вызывать, а милицию, те его возьмут, а там определятся, и, если надо будет, нас вызовут. А водила наш под ногами крутится и подзуживает: «Зачем милиция, сами возьмём, чего ещё за ним ездить? Давайте сейчас, а?» Пришлось шикнуть на него, не твоего, мол, ума дело. Объяснили мы соседям ситуацию и на «базу» подались. Вот, вспомнил, как мы подстанцию прозывали. Уже подъезжаем, а рация верещит: «Сто первая, ответьте «Ланолину»». «Ланолин» — это какой-то умник на заре пятидесятых придумал такой позывной для диспетчерской. А сто первая бригада, соответственно, мы. Что такое этот «ланолин» и не спрашивай. Какой-то жир, основа протираний в фармацевтике. Но противней для себя слова в те времена не упомню.

Интересуемся в чём дело.

— А вы по такому-то адресу были?

— Да, с него и возвращаемся.

— Разворачивайтесь и шуруйте назад. Там уже милиция вас дожидается.

Делать нечего, мы возвращаемся, а там ни гу-гу. Милиции и в помине. Ушлые соседи, видно, позвонили в отдел и сразу к нам, мол, милиция уже на месте. Не знали, что милиция может и завтра приехать. И вот мы опять кукуем перед запертым домом, а водила бубнит: «Ну давайте его сами возьмём. Сколько ещё нам сюда возвращаться?» «Да ладно, чёрт с тобой, берём». Вокруг забор, на улицу только окна, входная дверь во дворе, калитка заперта. Решили, что я остаюсь на улице возле окон и завожу с «блокадником» беседу, чтобы отвлечь. А остальные силы пока махнут через забор и попробуют проникнуть в дом со двора. Я стучусь, появляется всклокоченная личность, но близко к окну не подходит. Видно, что напряжён и подозрителен. На вопросы отвечает коротко и через раз. Данных не даёт и догадываюсь, что слышит в данный момент не только меня. То есть, попросту, галлюцинирует. Вдруг со двора доносится стук в дверь, мужик скрывается в глубине дома и я, понимая, что моя миссия на улице исчерпана, сигаю через забор, приземляюсь во дворе и натыкаюсь на такую сцену. В распахнутом или разбитом, уже не помню, окне стоит мой всклокоченный визави с ломом в руках и целит им в голову нашему водителю, стоящему под окном в очень удобной для получения удара по башке позиции. Мрак. А я невзначай наступаю на штыковую лопату, валяющуюся у забора. Хватаю инструмент и с криком: «Лови!» — бросаю его водиле. Тот подхватывает достаточно вовремя, чтобы подставить черенок под удар и тут начинается средневековый фехтовальный турнир. Лом — лопата, лом — лопата. Бум, бряк. Металл звенит, черенок гудит, ритм, как у заправских фехтовальщиков, а прекратить это действо нет возможности — просто не подойти. Санитар проник в сени. Бьётся о входную дверь, как судак об пол, а выбить не может. И мы с врачом нейтрализованы — не подступиться — остальные окна зарешёчены. Я подобрал какой-то прут, луплю по решёткам, чтобы болезного шумом отвлечь, да куда там. Ристалище в разгаре. Вжик-бряк, вжик-бряк. И тут наш водитель наносит удар. Лопатой. Рубо. И прямо по лбу «соперника». Туше. И немая сцена. Больной опустил руки, взгляд прояснился, из рассеченного лба потекла струйка крови на бровь и дальше вниз. Мужик, недоумённо так, вопрошает водилу: «Ты что, дурак?» Вдруг хватает со стоящей рядом кровати какую-то тряпку, прижимает ко лбу, а свободной рукой опять метит ломом в водителя. И схватка продолжается.

В это время санитар вламывается в дверь и подскакивает к «оборонцу». Тот успевает развернуться и на излёте достать санитара ломом в бок. Не сильно. Водила растерялся от такого внезапного перерыва в поединке, но я успел собраться и через плечи водителя, как в чехарде, заскочить на окно, а оттуда упасть на мужика, подмяв его под себя. Лом откатился в сторону. Только я приподнялся, как в окно ввалился водитель, подобрал лом, ещё хранящий тепло державшей его руки, и с придыханием, штыковым ударом вонзил его в живот больному. Так, во всяком случае, показалось нам, очумевшим. Да, было и придыхание, и удар, нацеленный в живот, но больной успел подтянуть ноги и лом, чуть задев по касательной его бедро, вонзился между половиц. «Что ты делаешь?» — в один голос, потрясённые увиденным, закричали мы водителю. На что тот возмущённо отпарировал: «А ему можно?» «Боже, да тут два душевнобольных» — простонал я. Взяли мы больного под руки, отвели в салон РАФа, наложили повязку на рассеченный лоб и повезли в стационар. По дороге я заполнял карту вызова и задал больному несколько вопросов. Тот насупился и не отвечал. Вдруг наш горе-водитель вынимает из одеяла, расстеленного на капоте, вколотую туда инъекционную иглу и на полном серьёзе мне предлагает: «На, загони ему под ногти, он всё расскажет.» Я уже не выдержал и взвыл: «Да откуда же ты, чудо такое, взялся? Клянусь, я тебя сейчас вместо нашего подопечного госпитализирую. Тебе же не место среди нормальных людей». Тот озлобленно замолчал и промолчал, слава богу, до конца смены. Больной в приёмнике немного расслабился, стал отвечать на вопросы и даже оказался, несмотря на своё состояние, юмористом. На вопрос: «Что у тебя при себе?» — вывернул пустые карманы и озорно ответил: «А ничего! Полный коммунизм!» В те годы пошутить так безнаказанно мог только психбольной. И то не всегда.

А садист-водитель исчез со «скорой», и встретил я его ещё один раз, совершенно случайно. Он был за рулём пожарной машины.

20/06/2020

Комбатант

В Советском Союзе, насколько я помню, не было места пацифизму. Вот и я, ещё будучи пионером, участвовал в «Зарнице», где одним из заданий было разборка и сборка «калашникова». В дальнейшем эти навыки закреплялись на уроках начальной военной подготовки. Названия всех деталей автомата я помнил назубок. Потом, учась медицине, очень удивился, что «газоотводной трубкой» называется не только часть «калаша», но и врачебный инструмент для помощи при метеоризме — скоплении газов в кишечнике.

Однако в те времена всё оружие было на учёте и под контролем. Даже в годы моей службы на психиатрической бригаде, в восьмидесятых и самом начале девяностых, повезло не нарваться на «человека с ружьём». Бывало всякое: ножи, топоры, ломы, просто палки и камни, но от огнестрела Бог миловал. И не только меня, но и моих коллег, как с параллельных бригад, так и из ПНД (психоневрологический диспансер). Понятно, что бывали на службе опасные ситуации и без стрельбы. Мы иногда апеллировали к разуму диспетчеров, которые гоняли нас на «общаковые» вызовы, если наших профильных не было сколько-нибудь долго. Говорили им, мол, застрянем на «общаке», а тут кто-то из наших красавцев забуянит. И кто поедет к нему разбираться? Фельдшерица тётя Зина? На некоторых действовало и они нас придерживали на подстанции. Раз заходит в комнату фельдшер из параллельной бригады и делится возмущённо: «По дороге камень в форточку УАЗика попал из-под колеса. Форточка вдребезги. Мы на подстанцию вернулись. А на смене ответственным врачом Мирра Львовна. (Та нас любила страстно, пять минут простоя — вперёд на «общак»). Я машину под диспетчерской остановил, Мирру Львовну вызвал и показываю: «Вот, пожалуйста, в нас на вызове стреляли, форточку пулей вышибло, сами чуть живы. Но мы справились, пациент госпитализирован. А если бы мы на «общаках» прохлаждались, кто бы отвечал, случись чего, пока мы освободимся?» И как ты думаешь, что мне это чудо ответило? «Подумаешь, такое случается раз в год максимум. Так что же? Из-за этого вам между вашими вызовами баклуши бить?» То есть, все допускали, что такое случиться может. Но не случалось. Даже не «раз в год». Я же говорю, тотальный учёт и контроль оружия.

А в остальном вспоминается полное и общее разгильдяйство. Например, зарплату на подстанцию возили из банка в мешках на нашем УАЗе. И так годами. Два раза в месяц: аванс и получка. В основном, деньги сопровождали одни и те же люди: бухгалтер, старший фельдшер с охотничьим ружьём (видно, было зарегистрировано, раз не боялся им светить) и его приятель из наших бригад. Этого приятеля иногда заменял и я, когда пришло моё время и стали мне доверять, как своему. Об этих перевозках не знал на подстанции только ленивый. И, тем не менее, всегда они проходили без сучка, без задоринки. В мешках сотни тысяч твёрдых советских рублей, но никогда никто и не пытался их отнять или присвоить. Мало того, старший фельдшер рассказывал байку. Стояли они в очереди в центральном городском банке за получением денег, а рядом к стене был прислонён мешок с банковской печатью. И находился он там с полчаса, пока не вернулись за ним такие же деятели, как наши, только из другого учреждения, тупо забывшие его по получении. За это время мимо мешка прошли десятки людей. Никто и не остановился. Я это к чему? Да к тому, что было в народе какое-то простодушие, сейчас вызывающее у кого недоумение, а у кого и ностальгию. Своё сохраним, а чужого не надо.

Но как-то раз и мне пришлось взяться за оружие. Дело было на вызове в какую-то контору, общественное место. В приёмной тьма народу. А тут куролесит огромный детина, требует укрытия. Уверяет, что со всех сторон окружён врагами и его вот-вот прикончат. Короче, бредит. Вид соответствует всем признакам алкогольного делирия, «белой горячки» в простонародье. И содержание переживаний тоже. Надо везти спасать. Нет, не от бандитов-врагов, а от крайне опасного для здоровья и даже жизни состояния. Но это я знаю, а он требует прокурора. Как в кино. Я уверяю его, что разобрался с его положением и понимаю, что ему сейчас нужен не я, а прокурор, но до того надо добраться, а у меня транспорт. Предлагаю ему подвозку и охрану. Мужчина, видно, чем-то ко мне проникся и соглашается проехаться. В салоне я поинтересовался кем он работает, тот ответил, что бойцом. Мне стало не по себе. У бойцов ВОХР (военизированная охрана) поголовно допуск к какому-либо оружию, будь то, если не ППШ (пистолет-пулемёт Шпагина), то хоть наган или берданка. А что может натворить с оружием этот смертельно напуганный мужчина, один Бог знает. Но что-то тут не сходилось. Вид у человека, как на нашем жаргоне говорилось, бахусный. В бойцы военизированной охраны допуск строгий. Ни душевнобольному, ни пьющему поступить туда на работу не светит. И если он всё же боец охраны, о его состоянии обязаны сообщить по месту работы. Вот я и задал наводящий вопрос, о том, что он охраняет, и получил неожиданный ответ: «Я работаю бойцом на бойне мясокомбината». Посмотрел я на его кулаки, да так и представилось, как он этими гирями бедным быкам между рог прикладывается. А если ему тут что-то не по душе придётся? В салоне «скорой», на ходу. Всем мало не покажется. Мне-то особенно. Мужик головою крутит, в окна щурится: «Господи, как их много! Вон один. Вон ещё! И ещё!! И на крыше!! Они сейчас стрелять начнут!!!» И мне: «Ты пригнись. На счёт «три» я дверь выбиваю и прыгаем!» Час от часу веселее. И вдруг у меня в голове проклёвывается план. Я уверяю «бойца», что мы бригада военизированная, недаром машина зелёная, а не какой-то гражданский белый РАФ. И оружие у нас имеется. Начнут стрелять — будет, чем ответить. Хватаю с пола дерматиновый чехол с костылями и шинами внутри, стандартное оборудование любой «скорой», и кладу его себе на колени со словами: «Это пулемёт. На каждый выстрел отвечу очередью». Наверное, выглядел я в тот момент грозно и воинственно. На «бойца» это подействовало, и он притих. Так мы его и доставили в диспансер.

Прошли годы. Я служил во многих местах и на разных постах, включая полицию. Приходилось носить настоящее оружие, но никогда в жизни я больше не чувствовал себя таким комбатантом, как в тот раз с «пулемётом» на коленях.

Примечание

* Комбатант (от фр. Combatant — сражающийся) — лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях.

28/03/2021