Михаэль Верник: Картинки из Поднебесной

Ешь, дорогой! Так же она сворачивает конверты для второго и для третьего посетителя. Четвёртому она уже позволяет приобщиться к традициям самому, внимательно наблюдая, чтобы церемониал был выполнен. Убедившись, что посетители проникли в тайну технологии расправы с ни в чём не повинной птицей, официантка оставляет нас наедине с ингредиентами.

Михаэль Верник

КАРТИНКИ ИЗ ПОДНЕБЕСНОЙ

Пекинский ресторан «Пекинская утка» (прошу прощения за тавтологию). После того, как первое чувство голода рассеяно необязательными, но от этого не менее вкусными блюдами, настала пора приобщиться к традициям. В зал торжественно водворена тележка с «главным призом» — уткой по-пекински, отливающей на фарфоровом блюде своей лакированной, как изделие краснодеревщика, спиной. Шеф-повар в блистательной поварской униформе принимает из рук застывшего в благоговении поварёнка нож и начинает отточенными движениями обстругивать беднягу утку. Поварёнок складывает кусочки строганины в ковш, выполненный в форме той же водоплавающей, только живой (какое тонкое напоминание о бренности всего живущего). Потом этот поваренок-«утконос» несёт ковш к столу и передаёт его официантке, которая водружает полученное на стол, облекает руки в нейлоновые разовые перчатки и начинает священнодействовать. Для начала она стелет на одной руке взятый со стопки, находящейся на столе, тонкий блинчик, затем другой рукой берёт несколько стружек утки, макает их в соус, и ими же, как кисточкой, широкими мазками наносит соус на поверхность блина. После этого она опускает на блин саму «кисточку» и прокладывает расщеплённым в мелкую лучину огурцом и волокнами белой приклубневой части зелёного лука. Весь этот натюрморт она витиевато складывает конвертом и протягивает ближайшему гурману. Ешь, дорогой! Так же она сворачивает конверты для второго и для третьего посетителя. Четвёртому она уже позволяет приобщиться к традициям самому, внимательно наблюдая, чтобы церемониал был выполнен. Убедившись, что посетители проникли в тайну технологии расправы с ни в чём не повинной птицей, официантка оставляет нас наедине с ингредиентами.

Через несколько минут сидящий возле меня мой товарищ, внезапно поражённый пароксизмом вторичного голода, накалывает вилкой (вилкой!) кусочки утки, макает в соус и уверенно отправляет в рот. И тут раздаётся возмущенно-умоляющее: «Ноу! Ноу!» — исторгнутое на разных тонах аффекта, и мы видим, как к нам бежит, нет, летит, да нет же, просяще семенит хозяйка ресторана, прихватив по дороге тарелку с блинчиками, которых, кстати сказать, и у нас на столе ещё было достаточно. Остановившись со взглядом полным укора возле моего приятеля, она собственноручно скрутила и торжественно вручила ему блинный конверт.

И традиции были восстановлены.

И наступила благодать!

* * *

Всякий уважающий себя музей заканчивается магазином сувениров. Видел в музее Джоконду? Можешь купить себе. Хоть пять! Да что там, хоть десять! И в натуральную величину, и больше, и меньше. И объёмную, и на вазе, и на блюдце, и на зажигалке.

А вот в Китае тематика музея в примыкающей к нему лавке сувениров прослеживается необязательно. Главное — количество и представительство. А представлены должны быть все главные отрасли китайского народного производства: шелк, фарфор, жемчуг, изделия из меди, поделки из нефрита. Если что-то пропустил, прошу прощения. Но в целом я не об этом.

Выходя из одного музея, не упомню уже какого, мы с женой задержались у витрин музейного магазина сувениров, рассматривая выставленные там «экспонаты». И вдруг я ощутил, что кто-то ненавязчиво подталкивает меня в плечо. Обернувшись, я увидел пожилого, правильнее сказать, старого китайца: высокого, худого, бедно, но чисто одетого. Попрошайка? Вроде нет. Хоть и много их пристаёт на улицах китайских городов, но чтоб в музее… Да и не похож. И в глазах не просьба, а скорей — заинтересованность. Но китайским я не владею. Никак. A язык жестов нормального европейца непостижим для китайца, и наоборот. Старик-китаец вежливо, но уверенно, берёт меня за рукав и подводит к обшитой деревом стене, на глянцевой поверхности которой начинает выводить пальцем какие-то буквы. Нет, не иероглифы, а именно буквы. Палец не оставляет на дереве следов, но по движениям я вижу, что это четыре округлые буквы. «GOOD»? Может он хочет взять меня лестью, а потом попросить «на пропитание»? Жена волнуется: «Пойдём, пойдём, неизвестно, чего он от тебя хочет». Вот именно, что неизвестно, а так интересно узнать. Я переспрашиваю: «Good? I am good?» — и вижу, как заинтересованность в глазах «собеседника» сменяется обескураженностью. Вдруг он озаряется улыбкой, опускает руку в карман старых штанов и, после минутных поисков, выуживает оттуда клочок бумаги, а затем коротенький «обмылок» карандаша. Устраивает бумажку у себя на ладони и старательно выводит — СССР.

«Сталин и Мао слушают нас…»

* * *

Волею судьбы попал я в Китае на небольшую фабрику по производству лекарственных средств на природной основе и с использованием традиций китайской народной медицины. Во всяком случае, так они характеризуют свою продукцию. Маркетинг разбойничий — войти в сговор с местным гидом, остановить автобус возле фабрики, втиснуть группу туристов в лекторий и «сесть на уши». В общем, как говорил (или не говорил) Наполеон: «Главное — это ввязаться в бой».

И вот, мы сидим в аудитории, а нам вещает молодая, миловидная, англоязычная китаянка. Последнее качество, пока, в Китае редкость. Речь она ведёт о пользительных кремах, мазях и пластырях. И от того-де они помогают, и от этого, и нет хвори, недоступной их лечебному влиянию: и зуд, и ожоги, и раздражения, и боли в суставах… Побочный эффект один — дистрофия кошелька. Тут, по ходу своей лекции, наша «Авиценна» делает кому-то знак рукой, двери позади нас открываются, и два дюжих китайских молодца проносят к сцене чан, из которого клубится густой пар. Поставив чан, молодцы извлекают из него за ручки огромную докрасна раскалённую цепь с диаметром звеньев сантиметров по десять и сантиметра по три в поперечнике каждого звена. Аудиторию обдаёт жаром. И наша лектор без всякого предупреждения дотрагивается до этой самой цепи. С криком: «Ай-ай», — она отдергивает руку, со слезами в глазах машет ею в воздухе, а потом, как ни в чем небывало, проходит по рядам аудитории, показывая следы ожога на пальцах — явственное покраснение. Затем она густо накладывает мазь на поражённые участки и через некоторое время, удалив мазь, демонстрирует, что следы ожога исчезли. Но почему-то мне это совершенно не интересно. И волнует меня другое: что это за ментальность, обладатели которой даже не задались вопросом, достаточно ли крепкие у меня нервы, и вообще, есть ли у меня желание присутствовать при средневековых самоистязаниях?

Чем такие зрелища, обойдусь одним хлебом.

* * *

Пекин. Несколько недель до Олимпиады 2008. Шёлковый рынок.

— Куня, куня, заходи, покупай, — а дальше перечень того, что, по мнению зазывалы, необходимо моей куне, то есть женщине.

Но у моей женщины не было куража. И потому наше дефиле по рядам рынка, большей частью, было актом… Да чёрт его знает, чем это было. Просто мазохизмом. Тут за бесценок все прелести мира, а мы носы воротим. Я не такая, я жду трамвая.

Вот рядом мужик, подошёл к прилавку, ткнул пальцем в шмотку, спросил по-русски цену, ему продавец в нос калькулятор с цифрами. Увидев цифры, мужик радостно захохотал. Видно, и впрямь, смешные цены. Не поверив увиденному, мужик переместился к другому прилавку, повторил описанную процедуру и опять взорвался хохотом. И так это продолжалось какое-то время, мужик удалялся от нас в своём неуёмном поиске, терялся среди других посетителей рынка, но приступы хохота раздавались в предсказуемом ритме. Прилавок — хохот.

* * *

Дефилируем дальше. Вдруг я вспомнил; дочка просила часы-браслетик, несколько пар разных цветов. И чтобы фирма.

— Часы-браслет есть?

— Есь, есь! Купи!

— Покажи.

Действительно, вытягивает откуда-то горсть часов. «Гуччи». Несколько цветов. На браслете белых неряшливое пятно.

— Замени.

— Нетя. Последние.

Не стали связываться и проследовали дальше. Метров через двести ещё одна лавка с часами.

— Часы-браслет «Гуччи», разноцветные, есть?

— Есь, есь, купи!

Протягивает: красные, кремовые, ещё какие-то.

— А белые есть?

— Сисяс. — что-то на мандаринском в сторону юноши, отирающегося в лавке, тот исчезает.

Ждём несколько минут.

— Ну, где часы?

— Сисяс, сисяс.

Реализовывается исчезнувший юноша. Протягивает белые часы-браслет «Гуччи». На браслете неряшливое пятно.

* * *

Решаю, просто для сопричастности, купить себе что-нибудь. Пусть это будет бельё. Всегда нужно, мало когда видно. Подхожу к прилавку с трусами и посвящаю жену в свой план. Скромница-жена, не желая быть замешанной в предстоящем действии, замирает в стороне. Ну, вы помните: я не такая, я жду трамвая.

Выкладываю продавцу своё желание. Видно, какое-то из моих слов запускает в нём реактор и, апатичный до моего обращения к нему китаец, вдруг взрывается энергией, проносится вдоль стенда со своим товаром, вылущивая из него образцы. Потом подбегает ко мне. И тут началась коррида. Растягивая трусы за резинку, он пританцовывает вокруг меня, примеряясь. Чувствую себя быком, под намётанным взглядом тореадора. Не дожидаясь разящего удара, я завожу речь о цене.

— Возьмёшь двадцать, скину.

— Зачем мне двадцать?

И поехало… Калькулятор у него, цена его. Калькулятор у меня, цена моя. Пантомима. Тут он дока. Всё понимаю. Что я его режу, а у него дети, штук шесть. Мал-мала меньше. Но я настолько мил, что столько — цифра на калькуляторе.

— А за столько? — Цифра на калькуляторе.

— О боже! А выглядишь таким милым. Хорошо, пусть я умру, плати столько. — Цифра на калькуляторе.

— Сорок юаней? Ладно, беру. Есть сдача с пятидесяти?

— Денег нет. На тебе две пары носков.

Сделку скрепили рукопожатием. Приняв деньги и передав мне пакет, китаец сразу изменился. Воспрянул. Спина стала прямее, а взгляд … гордее. Видно, сделка вернула ему на какое-то время финансовое благополучие. Переведя взгляд с меня на стоящую поодаль с видом «я не при чём тут» мою жену, китаец властно провозгласил: «А теперь леди!»

19/06/2008

Брюгге

Брюгге. Красавец — Брюгге: терракота, гранит, позолота. Шпили и башни — ввысь, площади — вширь, каналы — вдаль.

А я ищу:

— Покажите, где у вас Нотр Дам де Брюж. Да, Мадонна. Да, Микеланжело. Прямо и прямо, а там увижу? Спасибо!

В соборе, в алтарной нише Она — единственная оказавшаяся по эту сторону Альп ещё при жизни Мастера.

В соседнем приделе два надгробья. Читаю: Карл Смелый, Герцог Бургундский и дочь — Мария Бургундская. В груди встрепыхнулась птица-детство и между мною и Карлом возникла тень милого с младых ногтей образа Квентина Дорварда.

За дверью собора громыхнуло, и хлынувший ливень смыл наваждение.

— Нет, нет, не надо изображения Пречистой. И Карла Смелого не возьму. Мне вот этот зонтик, за восемь евро.

16/11/2011