Ксения Кириллова: Сказка о звездной пыли

Движение земли понемногу ускоряется, — терпеливо пояснил Мануэль. — А человеческая жизнь ускоряется еще больше. Вы живете в такой суете, в такой стремительности, что пожираете все отпущенное вам время без остатка, часто транжиря его впустую.

[Дебют] Ксения Кириллова

СКАЗКА О ЗВЕЗДНОЙ ПЫЛИ

Посвящается памяти Льва Наумовича Когана

Мануэль благоговейно коснулся остатков кирпичной стены. Даже сейчас, спустя тысячелетия, ее кладка, хоть и изъеденная временем, проступала довольно четко. Оббитые по краям, испещренные выбоинами и трещинами, местами проросшие желтой, выгоревшей от солнца травой, они все еще не сдавались под напором столетий. Мануэль безошибочно угадывал в застывшем воздухе их особое, едва различимое дыхание — дыхание времени.

От массивных в прошлом стен теперь оставались лишь продуваемые ветрами контуры полукруглых арок. Когда-то эти арки черными глазницами смотрели вглубь великолепных римских дворцов — символов бескрайнего могущества империи. Теперь же, вырванные историей из своей эпохи и лишенные привычных опор, они стояли в чистом поле, залитые солнцем и продуваемые всеми ветрами, как ворота, ведущие в никуда. И все же, вросшие, казалось, в само основание земли, эти стены продолжали упрямо стоять вечным напоминанием о древних цивилизациях.

Впрочем, Мануэля не интересовало, кровь скольких поколений впиталась в землю у их подножия. Он вслушивался в самую сладостную для него вибрацию — доносившуюся сквозь толщу эпох пульсацию времени. Его особая, неподвластная людям материя за тысячелетия напитала камни настолько полно, от сердцевины до поверхности, что казалось, они всей своей твердыней наливаются скопившимся в них временем. За годы скитаний Мануэль безошибочно научился чувствовать такое скопление, и сейчас, благоговейно замерев перед ним на секунду, он склонился к земле у самого подножия древних руин.

Он не ошибся — тонкий слой золотой пыли покрывал отшлифованную ветрами глину. Достав из-за пазухи свой драгоценный сосуд, Мануэль осторожно открыл крышку, и тонкий ручеек золотого песка взвился в воздух, послушно вползая в открывшееся отверстие, как втекает в свою лампу джин из древних человеческих сказаний. Едва заметные шлейфы пыли плыли в его сосуд теперь не только с земли, но и с искалеченных временем, оставшихся от древнеримских построек кирпичей, стекаясь в него золотистыми ниточками.

С мольбой Мануэль смотрел на струящийся в воздухе ручеек, молясь только об одном — чтобы тот как можно дольше не кончался. Застывшие в вечной неподвижности развалины спокойно взирали, как, отражая в себе солнечный свет, медленно текут по воздуху сверкающие пылинки. Пережившие бессчетное количество разрушений и войн, ощутившие безграничное величие и предельную глубину падения, навсегда ушедшие в небытие и в то же время до сих пор живые, они не замечали этой потери, как привыкли не замечать никаких других потерь. Казалось, сама вечность, запутавшись в остатках каменных лабиринтов, осела и разлилась по земле, передав недолговечной материи часть своего бессмертия…

— Ты нашел его? — услышал Мануэль тихий вопрос прямо у него над ухом. Он обернулся и увидел коменданта — как всегда, в идеально сидящем мундире, застывшего над земной поверхностью. Он уже давно выучил эту привычку своего коменданта — стоять в воздухе буквально в метре над землей, словно он брезговал касаться ее своими подошвами.

— Здесь совсем немного, — отозвался Мануэль. — Но впереди есть и другие руины, так что есть шанс обнаружить новые источники. На прежнем месте уже начались раскопки, там теперь и песчинки не найдешь. Скоро туда начнут водить экскурсии, а значит, нам надеяться не на что.

— Проклятые людишки! — зло сверкнул глазами комендант. — Они все равно не способны использовать его, они даже его не видят! Мало того, что они получают его с лихвой, да еще и расходуют так бездарно, так они по своему невежеству разрушают последние заповедники, где еще можно его найти… Я хотел тебя предупредить, — прервав сам себя, обратился он к Мануэлю. — Сюда направляются трое из них, так называемая «нелегальная экспедиция». Ты прекрасно понимаешь, что стоит им только появиться в этом месте, и одним своим присутствием они уничтожат все.

— Когда они появятся здесь? — побледнев, спросил Мануэль. — Для того, чтобы все собрать, мне понадобится еще несколько дней.

— Они должны добраться сюда уже завтра, — зло сообщил комендант. — Именно поэтому я и хотел тебя предупредить. Этого ни в коем случае нельзя допустить.

— Вы сами ими займетесь? — с надеждой спросил Мануэль.

— Нет, — отрезал комендант. — Их всего трое, ты и сам справишься.

— Вы уверены? — нерешительно спросил Мануэль. Было видно, что это задание не пришлось ему по душе.

— Это приказ, — жестко ответил комендант. — Ты сам знаешь, что нужно делать.

Он исчез, как обычно, растворившись в воздухе, а Мануэль, вздохнув, спрятал за пазуху драгоценный сосуд и склонился к земле — той самой, где еще недавно сверкали невидимые людям золотые песчинки. Медленно, профессионально отточенными движениями Мануэль положил руки на поверхность и направил вглубь земли четкую и сильную вибрацию. В ответ та задрожала, наполняясь ровным гулом, а Мануэль все ждал, терпеливо стоя на коленях и не отпуская рук от нагретой глины.

Вскоре его усилия были вознаграждены. Откликаясь на его зов, из земли поползли змеи. Лентами извиваясь в такт вибрации поверхности, они сползались к нему, шипя и выпуская из пасти ядовитые раздвоенные языки. Мануэль без малейшего страха смотрел на них, продолжая касаться ставшей почти раскаленной под его пальцами земли. Их зловещий молчаливый диалог продолжался еще несколько минут, после чего змеи покорно склонились перед ним и маленькими юркими зигзагами принялись расползаться прочь, исчезая в выгоревшей траве.

***

Эсфирита собралась с силами и сделала еще несколько шагов вверх по крутому серпантину. Ее усилия были вознаграждены — перед девушкой распахнулись утопающие в лесах склоны гор и пологий, как ковром, выстланный травою, спуск. На ровной поверхности холмов жемчужинами были рассыпаны красные горные маки, словно выступившая на поверхность кровь земли. Внизу, там, где начиналась равнина, даже отсюда были видны проступающие на зеленом фоне рубцы древних крепостных стен. Основная их масса теперь уходила далеко под землю, и на поверхности была видна только низкая рваная каменная кладка. Ее поверхность, искалеченная выбоинами и трещинами, теперь беспомощно топорщилась острыми углами разбитых кирпичей, пробивавшимися сквозь мох.

— Много же нам придется раскапывать здесь, — разочарованно произнес Джилберто, проследив за ее взглядом.

— Не так уж много, — попробовал успокоить его Кристиан. — Археологи не раз говорили мне, что находили осколки керамической посуды прямо в кладке стен. Вы удивитесь, если узнаете, как много ценных вещей можно обнаружить в этих жилищах. Не забывай: здесь когда-то был город, и в нем жили самые обычные люди. На всей этой территории… — он неопределенно махнул рукой, показывая на расстилавшуюся под ними равнину. — Все это пространство было застроено. Начни копать где угодно — и ты напорешься на останки их домов. И каждый, каждый без исключения римлянин имел какую-то нехитрую утварь, которая сегодня просто бесценна. А представьте, если мы раскопаем императорский дворец? — его глаза жадно заблестели.

Эсфирита видела, как воодушевление Кристиана передалось Джилберто. Странно, но сама она вовсе не ощущала жадного предвкушения. Конечно, было бы заманчиво держать в своих руках тусклые от времени, пропитанные землей, шершавые от вросшего в них песка роскошные украшения, которые когда-то носили жены римских цезарей. Но сейчас Эсфирита думала о другом. На месте зелено-красного ковра маковых полей ей представились оживленные городские улицы. По обеим их сторонам возвышались массивные, надежные дома из светлого камня. Люди толкались между ними, спеша на городскую площадь, где бойко вели торговлю заезжие купцы.

Представители знати неспешно шли к огромным термам, в которых кипела вся светская жизнь того времени. Оставляя мокрые следы на каменных плитах, они чинно выходили из воды и присаживались у колонн: огромных, высоких, словно подпирающих собой само небо. Все здесь казалось монументальным, незыблемым, неподвластным никаким человеческим и природным стихиям. Рим царил на планете, он повелевал ею безгранично, так, что само солнце всходило на небосклон лишь для того, чтобы осветить собою величие цезаря. Этот город символизировал собой бессмертие, а теперь его жалкие останки несмело пробивались из-под толщи земли неровными изломами краев.

Ощущение тщетности и ничтожности человеческой жизни проступило в ее сознании так ярко, что Эсфирита беспомощно огляделась вокруг. Ей вдруг показалось, что не горы и леса, а само время окружает ее, подбираясь к их маленькой группе так же коварно, как когда-то оно подобралось к этому, на первый взгляд, непобедимому городу и сожрало его почти до основания.

— Все это великолепие начало строиться в первом веке, а уже в пятом было разрушено гуннами, — сообщил Кристиан. Он старался звучать спокойно, но Эсфирите показалось, что и в его голосе проступила легкая подавленность перед лицом неумолимого тления.

— Они бы все равно погибли и без всяких гуннов, — пожал плечами Джилберто. — Мы тоже когда-нибудь останемся в этих камнях и превратимся в прах и пыль, иного никому не дано, — философски добавил он.

— Устроим привал? — предложил Кристиан. Видно было, что ему хотелось сменить невеселую тему о тленности всего сущего. Они принялись разводить костер на вершине холма, и Эсфирита с облегчением заметила, что, если сесть на траву, из-за горного выступа уже не будет видна равнина с рубцами римских руин. Теперь вокруг нее расстилался мягкий травяной ковер, усеянный словно рассыпанными с неба красными цветами. Природа обнимала их, лаская взгляд своими красотами, маня недоступными горными вершинами и убаюкивая сползающей с облаков синеватой дымкой. И облака, и леса — все это, казалось, сбегало сейчас к их ногам, близкое и приветливое, обвивающее покоем.

Налетел ветерок, и Кристиан заботливо набросил на ее плечи лежащую рядом шаль. Эсфирита внезапно почувствовала себя счастливой — удивительно счастливой. На фоне нахлынувших в последнее время проблем девушка уже отвыкла от такого счастья, и сейчас пыталась вжиться в это хрупкое ощущение, навсегда запомнив цветочный ковер, горные склоны и руку близкого человека на ее плече. Как ей хотелось сейчас остановить это мгновение, растянув его до размеров вечности и сделав постоянным, неизменно наполняющим все вокруг!

Огонь начал разгораться, и его языки принялись заигрывать с ветром, в такт его дуновениям метаясь в воздухе и накаляя его дрожащим жаром. Эсфирита прижалась ближе к Кристиану и почувствовала легкий укол страха. Она боялась его потерять, что едва не случилось совсем недавно, когда ее обезумевший от гнева отец, все больше распаляясь, кричал:

— Я засажу его, слышишь? Этот проходимец закончит свою жизнь за решеткой. Никогда больше не смей даже приближаться к нему!

Эсфирита вздрогнула. Ощущение блаженства, только что полностью накрывшее ее, растворилось без следа, и на смену ему вновь пришла тревога — вечная спутница ее жизни в последние недели. Никогда раньше не видела она отца таким фанатично непреклонным, словно он весь превратился в одну сплошную ненависть — ненависть к ее возлюбленному. Эсфирита знала, что ее папа бывал горяч, но никогда и представить себе не могла, что он решится на самую настоящую подлость — отправить за решетку невиновного человека, чтобы только помешать ему встречаться с его дочерью.

Кристиан был невиновен — в этом Эсфирита была совершенно убеждена. Этот человек, который сейчас обнимал ее за плечи, и чья безграничная нежность чувствовалась даже в таком простом и совершенно не похотливом жесте, просто не мог быть холоднокровным разбойником. Да и их нынешнее решение поживиться за счет останков древнеримского города тоже далось ему нелегко — по крайней мере, Эсфирита была уверена в этом.

— Это даже не воровство, мы просто пытаемся найти клад. Людям, которые умерли больше полутора тысяч лет назад, их вещи уже точно не пригодятся, а для нас это может стать шансом на новую жизнь, — убеждал он ее, и девушке казалось, что он старается внушить эту мысль в первую очередь себе.

Эсфирита не могла позволить себе отказаться от заветной надежды на то, что и для них с Кристианом где-то заготовлено простое человеческое счастье. Они найдут древнеримские артефакты и навсегда уйдут через леса и равнины в другую страну, где смогут продать свои находки и зажить богато и счастливо.

— Сколько отсюда идти до ближайшей деревни? — спросила она Кристиана, вглядываясь вдаль.

— По моим расчетам, мы успеем дойти за сутки, — отозвался он.

— Деревня — это хорошо, — подал голос Джилберто. — Но нам нужно добраться до ближайшего городка, и чем скорее, тем лучше.

— Найти покупателей для наших находок в любом случае будет небыстрым делом, — осадил его Кристиан.

— Да я не про находки, — отмахнулся Джилберто. — Мне просто хотелось бы поскорее добраться до телеграфа и сообщить тетушке, что я в порядке.

— Смотри, как бы твоя тетушка не выдала нас, — встревожено предупредил его Кристиан.

— Я уже говорил тебе, она абсолютно надежный человек, и будет молчать, как рыба, — заверил его Джилберто. — Может быть, это в ваших семействах принято сживать своих родственников со свету, но я не собираюсь рвать связи с близкими людьми. К тому же, никто не знает, что я ушел с вами, и потому моя телеграмма никак не поможет полиции вас найти.

— А ты думаешь, полиция уже разыскивает нас? — Эсфирита с тревогой покосилась на Кристиана.

— Не знаю, — он отвернулся к огню, стараясь не показать ей своего беспокойства. — Твой отец был настроен решительно. Я боюсь, что он мог заставить их направить офицеров в погоню за нами.

— Но ведь они не могут действовать только на основании его слов, — попробовала поспорить Эсфирита. — Если у них нет никаких доказательств, они не смогут тебя арестовать.

— Не забывай, насколько влиятелен твой отец, — возразил Кристиан. — Ему под силу создать любые доказательства или на ровном месте убедить суд в том, что они есть.

Эсфирита понуро опустила голову. Ей хотелось, чтобы он успокоил ее даже при том, что она понимала — повлиять на определенные вещи было не во власти Кристиана. Тревожное будущее все четче проступало перед ней в воздухе, заслоняя собой и окружающие их лесистые склоны гор, и опрокинутые в небо чаши распустившихся маков, и ласкающую игру ветерка, слизывавшего с ее кожи тепло от костра. Ветер и огонь обступали ее с двух сторон, лаская теплом и бодря свежестью, а она уже не замечала ничего вокруг.

— Ладно, пройдусь, не буду вам мешать, — произнес наконец Джилберто, нарушая неловкую тишину. Он явно тоже был чем-то озабочен.

— Дружище, здесь нет телеграфа, — попробовал пошутить Кристиан, но Джилберто лишь криво улыбнулся и зашагал к небольшой рощице, приютившейся за выступом горы. Они остались вдвоем, и Эсфирита вновь почувствовала, как легко и хорошо ей было рядом с Кристианом. Ей нравилось даже просто сидеть подле него и молчать, погружаясь в общую на двоих тревогу и деля общие для них двоих минуты.

Время соединяло их — таких разных людей, даря им пусть недолгое, но все же единство, удивительное ощущение общности и радость сближения. Эсфирита завороженно наблюдала почти магический процесс того, как все, что их окружало, словно автоматически делилось на двоих, но при этом не уменьшалось, а лишь умножалось, расширялось и сливалось с ними в единстве текущего мгновения. Казалось, еще чуть-чуть — и она уловит его пульс и вновь растворится в блаженстве настоящего момента.

Но в тот же миг Эсфирита услышала за спиной зловещее шипение. Из нежного травяного покрова, словно сочащиеся из самого центра земли, к ее ногам потянулись змеи. Черные, золотистые, пятнистые или отливающие голубоватым отсветом, они извивались, угрожающе высовывая языки. Одна из змей, расцвеченная, как тигр, в черно-желтую полоску, бесцеремонно заползла на колени к Эсфирите и, выгибаясь, подняла свою голову вровень с ее лицом. Ее глаза смотрели на девушку гипнотизирующе, и Эсфирите показалось, что они втягивают ее в бесконечный калейдоскоп параллельной реальности, глубокий, как целая вселенная.

С немым ужасом она смотрела, как кольца змей, словно веревки, опутывают ее руки и ноги: холодные, скользящие по ее коже своей упругой чешуей, неумолимые в каждом своем движении. Они продолжали струиться из земли, как щупальца невидимого спрута: хищные, желтоглазые, готовые в любой момент растерзать свою добычу. Эсфирита повернулась к Кристиану и увидела, что он тоже с ног до головы был обвит змеями.

— Не двигайся, — тихо проговорил он, но Эсфирита и без этого старалась не дышать от страха. Тела змей, напряженные, словно в любой момент готовые к прыжку, с силой прижимали ее тело к земле, не давая шевельнуться. Эсфирита дрожала, готовая в любой момент встретить мучительную смерть, но змеи почему-то все медлили. Они словно наслаждались своей властью над беспомощной добычей, не торопясь расправляться с ней, но и не собираясь отпускать. Эсфирита подняла глаза к выступу горы и увидела над ним бледное от ужаса лицо Джилберто. Он еще с мгновение постоял, не двигаясь, а затем, нелепо спотыкаясь, бросился бежать вниз по склону.

***

Интерьер трактира был намеренно непритязательным: голые неровные стены, даже не покрытые штукатуркой, грубые деревянные столы, словно наспех высеченные из одного куска дерева, и дощатый пол со следами пятен от пролитой выпивки. Только стена за сценой была тщательно обита дорогим деревом, и на его фоне теперь надрывались музыканты, глуша собственные голоса в рокоте музыки. Посетители расслабленно попивали пиво, наслаждаясь приятным полумраком трактира и доносящимся со сцены пением.

Пожалуй, во всем этом заведении один лишь Джилберто не мог расслабиться, хотя выпил уже достаточно много. Невидящим взглядом он смотрел на полупустой стакан и повторял, как заведенный, одну фразу:

— Это словно египетские казни какие-то, казалось, будто все змеи планеты сползлись туда и напали на них. Жуткое зрелище. Я должен обо всем сообщить графу, отцу Эсфириты.

— Даже не вздумай! — вскинулся его собеседник, наливая себе виски. — Что тебе это принесет, кроме неприятностей? Мы же обо всем заранее договорились: ты сообщишь графу, где находится его дочь и ее любовник, только после того, как с их помощью мы доберемся до древнеримских сокровищ. В этом есть совершенно понятная логика — тогда все достанется нам. Кристиан будет разбираться с полицией, а его подружке будет не до древних безделушек. В этом случае граф был бы тебе благодарен, а теперь представь, как он отреагирует, если ты сообщишь ему, что его дочь вместе с этим разбойником погибла в каких-то далеких горах от укусов ядовитых змей?

— Конечно, он будет убит горем, это естественно, — отозвался Джилберто. — Но ведь это не значит, что мы должны скрывать от отца, как именно погибла его дочь.

— Пойми, речь сейчас не о них, — втолковывал ему собеседник. — Если она умерла, ты ей уже не поможешь. Но представь, сколько вопросов возникнет у графа, что именно ты делал с ними в этой глуши и почему не сообщил раньше, где их искать? Если бы его дочь была жива, он был бы слишком рад тому, что нашел ее, и потому не стал бы задумываться о таких пустяках. Но теперь, когда ее нет, его высочество будет активно искать виновников ее гибели, и главным кандидатом здесь будешь именно ты. Граф начнет обвинять тебя в том, что ты ее не спас, начнет допытываться, как ты оказался вместе с ними. И ради чего это все? Мы ведь так и не добрались до сокровищ! — с досадой бросил он.

— Ты только и думаешь, что об этих римских безделушках! — бросил Джилберто, вновь наполняя свой стакан до краев. — Антонио, если ты не боишься змей, можешь хоть сейчас туда отправляться.

— Я бы давно туда отправился, если бы знал, где конкретно находился этот чертов римский город! — в тон ему ответил Антонио. — Зачем бы нам тогда понадобился этот разбойник с большой дороги, Кристиан? Ты ведь все это время разыгрывал из себя его друга только потому, что у него была карта этих руин.

— Между прочим, Кристиан искренне считал меня другом, — глухо отозвался Джилберто. — Он всегда верил мне и не мог даже представить, что я собираюсь его сдать.

— Только не надо сейчас ударяться в муки совести, — прервал его Антонио. — Твой Кристиан тоже был далеко не ангелом. Он мог сколько угодно строить перед своей Эсфиритой невинную овечку, с которой хочет расправиться ее жестокий отец, но так и не признался ей, что на самом деле был вором. Он тактично промолчал, что ее отец прав, когда говорит, что по нему плачет тюрьма. Он и с Эсфиритой начал встречаться, чтобы получить доступ к ее деньгам, и только потом якобы по-настоящему влюбился в нее –якобы, потому что, заметь, мы не знаем этого наверняка. Ты бы сделал хорошее дело, если бы сдал их полиции. И за это хорошее дело мы получили бы маленькое вознаграждение в виде каких-то несчастных римских статуэток.

— Я уже сказал тебе, если ты хочешь, мы можем отправиться туда прямо сейчас, — глухо ответил Джилберто, вновь уставившись на стакан. — Нам больше не нужна карта, я помню дорогу наизусть. Мы практически добрались до останков древнего города. С того места, где мы стояли, были видны остатки крепостных стен. Мы можем отправиться туда вновь, если тебе так не терпится, хотя, будь моя воля, я бы больше не приближался к этому проклятому месту.

— Так что же ты раньше молчал! — вскинулся Антонио. — Сейчас уже ночь, но завтра же на рассвете мы отправимся туда.

— С одним условием. — Джилберто поднял в воздух указательный палец, как будто надеясь нащупать им опору для своего теряющего устойчивость от выпитого виски тела. — После того, как мы найдем твои сокровища, я сообщу графу, где находится его дочь. Можно будет сказать, что мы с тобой отправились бродить по лесам и обнаружили их случайно, тогда никаких вопросов к нам не будет.

— Не знаю, — неуверенно протянул Антонио, отставляя в сторону уже почти пустую бутылку. — Лучше, конечно, вообще не привлекать внимания ни к нам, ни к этому месту. А мертвым, ты сам понимаешь, уже не поможешь.

— Я сказал тебе мои условия, — твердо, с пьяным напором ответил Джилберто. — Да и вообще, с чего ты взял, что они мертвы? Когда я уходил, оба были еще живы. Вдруг змеи не тронули их?

— Я бы на это не рассчитывал, — с сомнением отозвался Антонио. — Больше суток прошло. В любом случае, сейчас нам надо отправляться спать, и завтра с рассветом отправимся в твой чудесный город.

***

Утро обдало их предрассветной свежестью, с самого начала давая понять, что впереди путников ждет ясный и жаркий день. Лес встретил друзей зеленью и ласково стелил под ноги мягкий травяной ковер, лишь изредка, на опушках, уже выжженный беспощадным солнцем до линяло-желтого цвета. Путники шли весь день, и только к вечеру добрались наконец до равнины, в которой под толщами земли покоились останки древней цивилизации. Сумерки уже сползали с гор и, цепляясь за ветки деревьев, потихоньку наполняли собой лес, исподволь разъедая остатки дневного света.

Наконец, лес закончился, и между искателями сокровищ и римскими руинами осталось лишь небольшое открытое пространство, слегка искривленное волнистой линией холма. Рубцы древних стен, как и прежде, топорщились своими рваными краями на фоне стремительно темнеющего неба, когда вдруг Антонио схватил Джилберто за руку и потянул его назад, к невысоким деревцам на краю равнины.

— Что это? — испуганно шепнул он, пригибаясь. Джилберто тоже инстинктивно прильнул к дереву, судорожно глядя себе под ноги и надеясь разглядеть в наступающей темноте смертельно опасных змей.

— Да нет, вон там, — прервал его Антонио, указывая в сторону руин древнего города. Вглядевшись, Джилберто увидел невысокую человеческую фигуру в странном золотистом костюме. Необычный гость стоял на коленях у остатков стены и бережно открыл что-то, похожее на флакон для духов или аптечных микстур. Вдруг на глазах изумленных друзей от древних камней в воздух потянулся тонкий ручеек золотой пыльцы. Лунной дорожкой он растекся в невесомости и плавно заструился прямо во флакон.

Не веря открывшемуся перед ними чуду, Джилберто протер глаза. Лунный свет отражался в золотом ручейке, словно в поверхности воды, наливая его и без того сверкающую поверхность еще более насыщенным сиянием. Джилберто перевел взгляд на Антонио. Тот, замерев, тоже не отрывал взгляда от струйки звездной пыли. Инстинктивно он подался вперед, чтобы лучше рассмотреть необычное зрелище, когда звездная пыль неожиданно начала таять, иссякать на глазах, не успевая достигнуть флакона.

Встревоженный человечек припал к земле, словно надеясь отыскать в ней ответ, а потом, что-то сообразив, резко повернулся в их сторону. Его лицо оказалось таким же золотым, как костюм, и светилось в лунном свете так же, как только что увиденная ими золотая дорожка. Его глаза сверкнули ярко-синим всполохом так сильно, что казалось, озарили своим блеском все пространство вокруг.

— Вы? — гневно бросил он, заметив Антонио и Джилберто. — Как вы здесь оказались? Даже комендант вас не заметил. Что же вы все лезете сюда, как саранча, неужели вам было мало вчерашнего урока? — и он грозно двинулся в их сторону.

Антонио пришел в себя первым и бросился бежать, налетая на деревья. Джилберто же, словно окаменевший, застыл, глядя на незнакомца. Ему показалось, что золотой человечек оторвался от поверхности земли и словно поплыл над ней. Его слова прозвучали, как предвестник неминуемой смерти, и страшная догадка внезапно озарила Джилберто. Конечно, именно это странное существо и натравило змей на его спутников! Ужас странным образом соединился в нем с надеждой. Джилберто вдруг осознал, что спасаться бегством от этого могущественного существа бессмысленно. Однако у него оставался небольшой шанс поговорить с незнакомцем и хоть как-то попытаться выпросить у него пощады.

— Прошу вас, мы не причиним вам зла, — пробормотал Джилберто, выходя из-за дерева и беспомощно поднимая руки. Человек из золота стоял сейчас прямо напротив него. Он выглядел почти так же, как и все остальные люди, только был немного ниже, и золотистый цвет его лица напоминал маску.

— Вы уже причинили нам зло, — отрезал тот. — Непоправимое зло. Вы разрушили это место.

— Но мы даже не прикасались к нему! — горячо возразил Джилберто. — Уже второй раз мы так и не можем до него дойти.

— Вы подобрались достаточно близко, чтобы уничтожить звездную пыль, — отрезал незнакомец. — Тот факт, что вы не можете видеть ее, не значит, что вы не способны ее пожирать.

— Пожирать? — пораженно отозвался Джилберто. — Но как именно?

— Своим присутствием, — с горечью бросил незнакомец. — Вы знаете, что такое звездная пыль? Это время. Вашим страхом, беготней, суетой, всей своей жизнью вы ежесекундно сжираете его, и, сколько бы вам ни было его дано, вам всегда его не хватает.

— Время? — растерянно переспросил Джилберто, медленно опуская руки. — Но время одинаково идет для всего живого, и никто не способен потратить его больше, чем остальные.

— Это тебе так кажется, — горько усмехнулся золотой гость. Его гнев, казалось, начал постепенно угасать, уступая место печали.

— Меня зовут Мануэль, и я прилетел сюда с одной далекой планеты, — начал рассказывать он. — Однажды на нашей родине случилась страшная трагедия — у нас нарушился ход времени.

— То есть вы можете бывать в прошлом и будущем? — удивленно спросил Джилберто, и его голосе послышались нотки зависти.

— Ты думаешь, это такая увлекательная прогулка по разным эпохам? — презрительно усмехнулся Мануэль. — На самом деле, это постоянный хаос и невозможность нормально существовать, не говоря уж про то, чтобы быть счастливыми. Мы не способны прочувствовать настоящее и насладиться текущим моментом.

— Почувствовать настоящее вообще очень сложно, — неловко попробовал утешить его Джилберто. — Оно неуловимо и так скоротечно, что его невозможно осознать. Каждое мгновение моментально становится прошлым, а будущее, хоть и кажется близким, все никак не наступает, и за ним невозможно угнаться.

— Вы просто не понимаете, как много вам дано, — отозвался Мануэль, и в его голосе зазвучала уже неприкрытая зависть. — Каждую секунду своей жизни вы живете в настоящем и можете проживать его во всей полноте. Для нас же жизнь превратилась в постоянную пытку. Мы пытаемся сделать шаг — и упираемся в стену, потому что внезапно оказываемся в прошлом, которое невозможно изменить. Мы пытаемся насладиться текущим моментом, а мгновение начинает растворяться вокруг нас, потому что, оказывается, это будущее, которого еще нет, и все, что нас окружает в такой момент — это мираж. Как только в нашей жизни появляется что-то стоящее, время вновь меняется, и мы теряем то, что нам дорого, а те, кого мы считали близкими, уже не помнят нас. Все течение жизни нарушается, и мы не только не можем ничего планировать, но и просто нормально существовать.

— Ничего себе! — присвистнул Джилберто. — Да это настоящая пытка. Каким же образом вас постигло такое несчастье?

— Если бы мы знали это, неужели ты думаешь, мы не попытались бы это исправить? — зло ответил Мануэль. — Возможно, наше умение передавать нашу волю всему живому при помощи вибраций нарушило гравитацию нашей планеты, а может быть, виной всему движение спутников по ее орбите, кто теперь знает? Наши лучшие ученые изо всех сил работают над тем, чтобы решить эту проблему. Но все упирается в то, что продолжение этой работы без нормального течения времени тоже невозможно.

— И что же в таком случае делать? — растерялся Джилберто.

— Мы нашли выход. — Голос Мануэля стал приглушенным, словно он делился самой заветной своей тайной и боялся, что ее подслушают, хотя вокруг не было ни души. — Мы обнаружили, что на вашей планете время течет по-разному, — торжественным полушепотом сообщил он.

— По-разному? — недоуменно переспросил Джилберто. — Не может быть!

— Движение земли понемногу ускоряется, — терпеливо пояснил Мануэль. — А человеческая жизнь ускоряется еще больше. Вы живете в такой суете, в такой стремительности, что пожираете все отпущенное вам время без остатка, часто транжиря его впустую. Но здесь, — он указал рукой на окончательно погрузившиеся во тьму останки древних стен. — Здесь время течет так медленно, что приближается к вечности. Эти камни вбирают в себя лишь малую часть потока времени, проходящего через планету. Они живут и стареют так долго, что кажутся порой застывшими.

Он сделал паузу и, видя недоумение в глазах Джилберто, пояснил:

— Вечность — это состояние, в котором нет времени. Прошлое и будущее заменяется в нем одним развернутым настоящим, вбирающим в себя всю жизнь. Конечно, эти места еще не достигли вечности. Хоть и очень медленно, но они живут во времени, однако тратят его намного меньше, чем мы все. Когда время проходит через них, та его часть, которую не используют эти руины, оседает на них в виде звездной пыли.

— Звездная пыль — это и есть и позолоченные искорки, которые ты собирал в свой флакон? — догадался Джилберто. — Получается, ты собираешь здесь само время?

— Вот именно, — кивнул Мануэль. — И благодаря ему мы можем хоть как-то поддерживать нормальное течение времени на своей планете. Конечно, не для всех, — с горечью добавил он. — Для всей планеты вашей звездной пыли никогда не хватит. Но тех крупиц времени, которые мы находим здесь, хватает на то, чтобы поддерживать работу научного центра, где трудятся наши ученые. Мы надеемся, что рано или поздно они найдут причину того, что случилось с нашим временем, и смогут исправить ее. Также этого времени хватает на то, чтобы поддерживать нормальную жизнь комендантов.

— А кто такие коменданты? — поинтересовался Джилберто.

— Это личная гвардия наших правителей, — пояснил Мануэль. — Сейчас основная их работа — это следить за сбором звездной пыли и помогать искателям вроде меня находить новые места ее скопления, еще не затронутые людьми.

— По-твоему, люди могут как-то повредить звездной пыли? — с сомнением спросил Джилберто.

— А как же иначе? — Мануэль, казалось, был раздосадован его непонятливостью. — С вашей скоростью жизни, с вашей суетой вы автоматически впитываете в себя все время, которое вам отпущено. Только появляясь поблизости, вы втягиваете в свой безумный ритм каждую секунду звездной пыли. Вы ведь все вокруг способны спалить и даже не заметить этого! — Мануэль вновь начал раздражаться.

— Вы говорите, что не можете почувствовать настоящее? — гневно продолжал он. — Поверьте, если бы нам было дано то сокровище, которым вы обладаете, мы прочувствовали бы его до конца, до самой глубины, до малейшей микросекунды. Мы вбирали бы радость каждого мгновения так, словно оно — последнее в нашей жизни. Мы впитывали бы всей душой его краски, и не могли бы надышаться радостью от каждого дуновения ветерка. Мы с благодарностью принимали бы все, что нас окружает, и никогда не забывали бы, насколько оно прекрасно. Для меня работа на вашей планете — настоящий праздник, ведь только здесь я могу теперь почувствовать жизнь во всей ее полноте.

— Все это, конечно, звучит хорошо, — с сомнением отозвался Джилберто. — Но нельзя просто наслаждаться жизнью и совсем не думать о будущем.

— Есть большая разница между понятиями «думать о будущем» и бессмысленно изнывать о нем, — отрезал Мануэль. — Вы пытаетесь жить в будущем уже сегодня, и это не приносит вам ничего, кроме лишних тревог и иллюзий. Вы погружаетесь в прошлое так, словно оно окружает вас сию минуту, и вместо настоящих ощущений ловите лишь их жалкое послевкусие, пытаясь изменить то, что невозможно изменить. У вас есть возможность жить здесь и сейчас, а вы вместо этого сбегаете в то время, которого уже нет или еще не существует. Как ты не понимаешь, что невозможно по-настоящему думать о будущем, если у тебя нет настоящего? Как можно строить планы на свою жизнь, если ты не умеешь жить? О каком завтра ты можешь говорить, если у тебя нет сегодня? Ведь любое завтра, когда оно наступит, неизменно станет сегодняшним днем.

Джилберто напряженно слушал его, пытаясь разглядеть в темноте руины древнеримского города. Если бы эти стены были живыми, они наверняка многое могли бы поведать о том, как на их глазах, эпоха за эпохой, сменялись поколения людей, такие разные и в то же время такие похожие друг на друга. Какими мелочными и ничтожными, должно быть, казались им человеческие страдания и страхи, растягиваясь в одно бескрайнее настоящее. На миг Джилберто показалось, что он увидел это настоящее — единое, всеохватное, вбирающее в себя прошлое и будущее. В этом застывшем мгновении ощущалась неразрывная связь времен, и неожиданно в сознании Джилберто возникла такая простая, но почему-то неведомая ему ранее мысль: будущее невозможно без настоящего.

— Как странно все получается, — задумчиво произнес он. — Для того, чтобы восстановить ход времени, вам нужно приблизиться к вечности, то есть к состоянию, в котором времени нет.

— В этом и заключается разница между нами, — кивнул Мануэль. — У вас постоянно есть такая возможность, но вы не используете ее. У вас есть возможность беречь то, что вы создали вчера, и закладывать фундамент для вашего завтра, а вы тратите свою жизнь так бездарно, теряя время, людей и отношения. Если бы у меня было то время, что есть у тебя, поверь, я воспользовался бы им намного лучше.

Джилберто молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Он попробовал представить себе жизнь без времени, странное существование, в котором все его прежние труды могли быть стерты в одно мгновенье поворотом невидимого колесика. Ничего долговечного и сколько-нибудь устойчивого просто не могло сохраниться в этой причудливой временной игре. Отношения рассыпались, планы рушились, и даже текущий момент постоянно ускользал, оказываясь обманом. Он вздрогнул, представив, что в один миг сможет потерять все, что ему дорого. И тут же, словно в ответ на его страх, сознание полоснул острый, как стрела, вопрос: а что именно тебе дорого?

Друзья, Кристиан и Эсфирита! Это осознание пронзило его с резкостью молнии. Его друзья, люди, с которыми он провел столько времени и которые верили ему, с такой легкостью уничтожены этим охотником за временем!

— А на что ты сам тратишь свою жизнь? — набросился он на Мануэля. — Бегаешь, как заведенный, по чужим планетам за золотой пылью, которую даже не можешь потратить на себя и отдаешь этим своим комендантам? И ради этого ты убиваешь людей, которым просто не повезло оказаться у тебя на пути?

— Я никого не убивал, — отрезал Мануэль.

— Не делай из меня идиота! — крикнул Джилберто. — Те змеи, которые напали на моих друзей два дня назад — это ведь твоих рук дело! Я ни за что не поверю, что такое могло произойти само собой.

— Да, это сделал я, — холодно признал Мануэль, и на его губах заиграла зловещая улыбка. — Я должен был задержать их и успеть собрать звездную пыль до того, как они своим присутствием сотрут ее без остатка. Но я велел змеям не убивать их, а просто обездвижить. Как только я закончил бы свою работу, змеи отпустили бы их.

— То есть ребята еще живы? — дрогнувшим голосом спросил Джилберто. — Ты хочешь сказать, что они больше двух суток лежат на земле, связанные, в плену у змей, пока ты здесь наполняешь флакончик пыльцой? — Он даже задохнулся от возмущения. — Мы сейчас же отправимся к ним, и ты их отпустишь!

Мануэль рассмеялся.

— Ты думаешь, что можешь заставить меня выполнять твои приказы? — тихо спросил он сквозь смех. — Мне жаль, что я доставил твоим друзьям неприятности, но им в самом деле не следовало шататься, где попало. Впрочем, я в любом случае собирался их отпустить, просто преподав им небольшой урок. К тому же, теперь здесь появился ты и все равно разрушил мою работу. Так что, пожалуй, мне ничто не мешает сейчас проведать твоих друзей и избавить их от дружелюбного общества змей.

Джилберто пристыжено молчал, понимая, что могущественный гость с другой планеты, в самом деле, вряд ли согласится выполнять его приказы. И потому он продолжил уже более миролюбивым, даже просительным тоном:

— Я клянусь тебе, если ты их освободишь, мы больше никогда даже на километр не приблизимся к древним руинам.

Мануэль снова засмеялся и шагнул вглубь леса, жестом позвав Джилберто следовать за ним.

***

Змеи скользили по его коже зловещими волнистыми лентами, и в такие моменты создавалась обманчивая иллюзия, что еще чуть-чуть — и они и вовсе соскользнут с его рук и исчезнут в земле, из которой так неожиданно появились. Однако чуда не происходило, и стальная хватка упругих змеиных тел не ослабевала ни на миг. Приближалась уже вторая ночь, и надежда таяла на глазах, растворяясь почти без остатка. Их ждала мучительная смерть, а змеи словно нарочно пытались продлить агонию, не причиняя своим жертвам видимого вреда.

Порой они позволяли Кристиану и Эсфирите шевелиться, и те с облегчением садились, прижимаясь спиной к стволу дерева и все еще не веря в то, что кошмар закончился. Это неверие оказывалось оправданным: как только кто-то из них надеялся привстать, змеи мгновенно предупредительно выгибались и вновь бросались на них. Пару раз они позволяли пленникам дотянуться до запасов еды и молча, не отводя прищуренных глаз, наблюдали, как те торопливо поедали остатки припасенной провизии.

Не раз кто-то из них, чаще всего Эсфирита, пытались заговорить с их неумолимыми стражами, но бесполезно — змеи продолжали усердно стеречь их, словно выполняли чей-то жестокий и бессмысленный приказ. Отчаявшись выбраться из их тугих колец, Кристиан беспомощно смотрел на сползающие с гор сумерки и с болью понимал, что ни разу за свою, как оказалось, довольно короткую жизнь не был по-настоящему счастлив.

Жажда счастья, многократно усиленная предчувствием неумолимой смерти, прожигала его сейчас каленым железом изнутри. Кровь пульсировала, разгоняясь по венам, но те, набухая, упирались в стену холодной змеиной чешуи.

— Я люблю тебя. — Кристиан произнес эти слова спокойно, глядя в темнеющее небо. Это действительно было очень просто, проще всего остального. Ничего двусмысленного и сложного больше не оставалось в его сознании. Простота и цельность охватившего его мгновения была абсолютной, и в ней существовала только одна правда, одно чувство, которое по-настоящему имело значение — его любовь к Эсфирите.

— Я знаю, милый, — отозвалась она. — Я тоже тебя люблю.

— Нет, ты не знаешь! — с неожиданной горячностью возразил ей Кристиан. — Ты не можешь этого знать, потому что еще недавно я сам этого не знал. Твой отец был прав, я всегда был тебя недостоин.

— Не говори так, — начала было Эсфирита, но Кристиан резко прервал ее. Он напрягся, инстинктивно привставая, и змеи с четкостью безупречного механизма с силой сжали его руки и ноги. Ему было все равно. Кристиану казалось, что он готов броситься в смертельную схватку с опутавшими его чудовищами, не боясь задохнуться в их стальных объятиях или умереть от смертельного яда.

— Я говорю правду, — резко бросил он. — Даже когда мы начали встречаться, я еще не знал… не знал, что полюблю тебя, — с усилием выдавил он. — И насчет того, что я вор, твой отец тоже тебя не обманул. Я состоял в банде, которая грабила людей на дорогах, а уж в том, чтобы обносить чужие дома, мне и вовсе не было равных. На его месте я бы просто пристрелил такого ухажера своей дочери. Раскопать римские могилы на фоне других моих приключений казалось просто детской забавой. Но при всем этом я хочу, чтобы ты знала — я действительно полюбил тебя, Эсфирита, и сейчас ты мне дороже всего на свете.

Она молчала, и окружавшая их тишина стала еще более зловещей. Боль, разочарование, неверие — все эти чувства волнами поднимались в ее душе, и даже змеи, казалось, сочувственно ослабили хватку, но уровне флюид уловив ее растерянность.

Кристиан полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух, чувствуя, что каждое мгновение может оказаться для них последним. Вся его жизнь развернулась перед ним во всей ее четкости и полноте, как одна большая картина, и ощущение тотальной бессмысленности навалилось на него сильнее, чем тяжесть змеиных оков. Сколько страданий он принес людям, пытаясь завладеть чужим добром, и ради чего? Разве хоть что-то из того, что он украл, могло спасти его сейчас?

— Прости меня, милая, — с чувством произнес он, пытаясь повернуться к Эсфирите. –Я не могу умереть, зная, что ты меня не простила. Я втянул тебя в это, и знаю, что все это случилось из-за меня. Если бы я мог хоть что-то исправить, клянусь, я переменил бы всю свою жизнь. Я берег бы это счастье, как зеницу ока, и никогда, ни за какие сокровища не согласился бы расстаться с ним. Я не мог сказать тебе правду вначале, а потом не говорил ее потому, что боялся тебя потерять. Больше всего на свете я боюсь тебя потерять.

— Я люблю тебя, и ты это знаешь, — тихо ответила она.

Ночь обволакивала их все сильнее, и Кристиану казалось, что это будет их последняя ночь. Неожиданно он услышал шелест в кустах — должно быть, дикие звери уже стремились сюда, надеясь полакомиться легкой добычей.

— Кристиан, Эсфирита, это я, Джилберто! — услышали они знакомый голос. В тот же миг, как по команде, змеиная хватка начала слабеть. Еще секунда — и их тюремщики юркими зигзагами заскользили в траву, исчезая без следа. Из кустов появился Джилберто, а рядом с ним стоял еще один низкий человечек в нелепом золотом костюме. От его лица исходило странное золотистое свечение. Все еще не веря в свое спасение, Кристиан начал вставать — сначала несмело, а потом, постепенно привыкая к радости движения, опрометью бросился к Эсфирите.

— Стой! — внезапно приказал ему золотой человечек. Ничего не понимая, Кристиан застыл, как вкопанный, и уставился на незнакомца, который к его изумлению опустился перед ним на колени и достал из-за пазухи странный сосуд. Он открыл его крышку и замер, а потом перед глазами пораженного Кристиана от земли потянулся ручеек золотистой пыльцы, оседая прямо во флакон.

— Как вы это сделали? — удивленно спросил незнакомец, подняв глаза на Кристиана.

— Что сделали? — не понял тот.

— Звездную пыль! — воскликнул человечек. — Я первый раз вижу звездную пыль рядом с людьми.

— О чем ты думал? — подсказал ему Джилберто, и тут же торопливо пояснил: — Звездная пыль — это время. Если она появилась, это значит, что время для тебя словно остановилось на какое-то мгновение, как будто ты побывал там, где времени нет.

— Нет времени? — непонимающие переспросил Кристиан. — Но время шло, и день сменился ночью, хотя и очень медленно. По смене дня и ночи я понял, что прошло уже два дня, и это были самые страшные дни в моей жизни. Я многое понял и переосмыслил за эти дни, но я ничего не делал, и разве что задумался о своей жизни, о том, что в ней было, и имела ли она хоть какой-то смысл.

— Видимо, в жизни каждого человека бывают мгновения, когда он соприкасается с вечностью, а значит выпадает из временного потока, — предположил Мануэль. — В такие моменты время вокруг него оседает, как звездная пыль. Странно, что коменданты не заметили эту особенность. Ведь теперь, если мы начнем искать звездную пыль вокруг людей, мы сможем собрать ее достаточно, чтобы восстановить ход времени на нашей планете.

— А может быть, коменданты не хотели этого? — неожиданно предположил Джилберто. — Кто знает, может быть, их вполне устраивало, что только они могут жить нормальной жизнью, а значит, обладают огромной силой в сравнении с остальными. Я бы на вашем месте, когда вы наберете достаточно звездной пыли, не делился ею с комендантами, а попробовал бы передать ее напрямую людям или хотя бы ученым. Глядишь, и ваша проблема решилась бы гораздо быстрее.

Мануэль недоверчиво посмотрел на него, затем кивнул, пряча за пазуху флакон.

— Спасибо, что пытаешься помочь моей планете. Возможно, в твоих словах есть смысл, и это сможет изменить нашу жизнь.

— Ты тоже изменил нашу жизнь, — искренне отозвался Джилберто. — Спасибо тебе большое. Я не знаю, что будет дальше, но мы никогда не забудем твоего урока.

Золотой человечек улыбнулся, неожиданно приподнялся над землей и растворился в воздухе, словно сам состоял из таинственной звездной пыли. Трое друзей безмолвно смотрели ему вслед, но видели только звезды, льющие свой свет на руины древнеримского города.