Яков Наерман: Первые шаги в эмиграции

Наверное, это закончилось бы полицией и арестом, но жена молча собрала все наши вещи, и… пикник мы закончили на парковке…

Яков Наерман

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ЭМИГРАЦИИ

Мы приехали в Штаты ещё в 1989 году и давно отошли от эмиграционных проблем. Однако в последние несколько лет, живя в Сан-Диего — на самой оживлённой границе мира, — мы вновь погрузились в темы освоения новой жизни, но уже с другой стороны, помогая беженцам из Украины и других стран СНГ.

Как оказалось, ничто так не снижает стресс у вновь прибывающих, как осознание того, что подобные проблемы уже были до них и… в конечном итоге разрешаются вполне благополучно. Я рассказывал им разные истории из наших первых шагов, и три из них хочу представить в этой подборке.

Подаяние

После первых нескольких недель в Америке, когда ахи-охи от встреч с родственниками поутихли, и жизнь стала принимать рутинный характер, меня всё чаще начал посещать холодок панического страха: а что и как дальше? Жили мы на пособие, денег еле-еле хватало на самое необходимое, да и то по купонам и распродажам, работой не пахло, разговорный английский я понимал с трудом, машины не было, а без машины — никуда …

И когда голова начинала пухнуть от штудирования в библиотеках книг по трудоустройству и подготовкам к интервью, я стал обходить все близлежащие магазины и бизнесы, в поисках любой подработки… Безрезультатно. Как-то возле супермаркета по соседству я увидел сидящего около магазина бородатого мужчину лет сорока в джинсах и тёплой клетчатой куртке на голое тело с рукописным плакатом “WILL WORK FOR FOOD” («ГОТОВ РАБОТАТЬ ЗА ЕДУ»). Я заинтересовался. Подумал, что нет большой разницы между едой и деньгами на еду. Да и халтура на свежем воздухе, быть может, не так плохо… Набрался смелости, подошёл и попросил разрешение задать несколько вопросов. Сначала он ответил довольно резко:

— Интервью не даю!

Но я его заверил, что никакого отношения к прессе не имею и вопросы сугубо личные. Убедили его не столько мои заверения, сколько жуткий акцент и безграмотный английский.

— Закурить есть?

— Да, но у меня без фильтра.

— Даже лучше.

Я достал свой Кэмел, закурили.

— Окэй. Так что ты хотел спросить?

Я сказал, что месяц, как мы приехали, что в Америке ничего не знаю, и с удовольствием поработал бы за еду. Что конкуренции ему составлять не буду и отсюда сразу уйду. Но хотел бы узнать подробности: какую предлагают работу? что насчёт инструмента? заработанную еду обязательно съедать на месте или можно брать домой, где у меня жена и дочка (вопрос этот был совсем не праздный: работая на овощных базах в Москве, мы могли там есть любые фрукты и деликатесы, но выносить было нельзя), обеспечивают ли наниматели транспортом или надо за ними ехать на своей машине (которой у меня пока нет) и т.п.

Внимательно меня слушая, мужчина постепенно смягчался. Потом вздохнул и говорит:

— Старик, я не знаю. Никогда не пробовал реально работать за еду. Пару раз мне предлагали помыть машину за несколько долларов, пока будут в магазине, но я не стал. Кто кидает доллар-два, иногда даже пятёрку. Когда долларов 60–70 набираю, я ухожу. Хватает и на выпивку, и на закуску, и на травку. А некоторые чудаки кидают в мой пакет еду, но я её не беру — и он кивнул на стоящий рядом большой бумажный пакет, — Я свою дневную норму на сегодня уже выполнил и собирался уходить. Жратва мне эта не нужна — возьми, если хочешь, домой.

— Да Вы что?! Вам ведь самому продукты нужны!

— Говорю тебе, я их брать не буду. Забирай — или я всё в мусор выкину.

— Давайте я Вам хоть что-то заплачу!

— Нее… денег я с тебя брать не буду. А Кэмел, пожалуй, давай.

Я протянул ему пачку, а он пододвинул свой бумажный пакет. Я промямлил слова благодарности и пошёл домой. Пакет был тяжёлый и держать приходилось двумя руками, чтоб не порвался. Придя домой я вывалил всё на стол. Мы с женой обалдели: чего там только не было: сыры, колбасы, фрукты, шоколад, консервы, печенья, невиданные нами баночки с оливками и перчиками, соки, бутылки с колой… Мы позвонили друзьям, таким же бедствующим новоприбывшим, и пригласили их на ужин. Они принесли бутылку водки, жена нажарила куриных «крыльев советов» с картошкой, и мы устроили настоящий пир. Первый в Америке. Открывающий тост был «за страну, в которой нищие дают такие подаяния»

Пикничок на травке

Шёл третий месяц нашего пребывания в Штатах. Я всё ещё плохо понимал тараторящий английский американцев. Через пару месяцев заканчивалось наше пособие, и холодный паникующий страх остаться без работы всё чаще подступал к горлу гадкой тошнотой. Предложения на минимальную зарплату в $4.25 в час были, но на опыте других я уже хорошо понимал, что изнуряющий день в МакДоналдсе или за кассой продовольственного магазина не оставит много сил и времени на поиск работы по специальности, и мы долго ещё будем пребывать в полуголодном состоянии. Так что, пока была возможность, я всё своё время проводил в библиотеках, на всевозможных бесплатных курсах и на разъездах по бесполезным ярмаркам вакансий (Job Fairs).

Жене моей Лене было ещё хуже: я хотя бы был занят: разъезжал по городу, беседовал с разными людьми. Да и мои родители и сестра жили рядом. Она же сидела запертая дома с двухлетней дочкой Юлей, которая научилась говорить и постоянно требовала внимания и активного общения. Элементарный выход в продуктовый магазин, с его кричащим изобилием при полном отсутствии денег, превращался в пытку. Лена оставила всех родных в России, как тогда казалось, навсегда. Она постоянно плакала, но даже позвонить маме она могла лишь 1-2 раза в неделю и только на пару минут: одна минута стоила 3 доллара, на которые можно было купить фруктов и ягод для Юли на несколько дней. Тот Сан-Диего, который она видела, с голой жёлтой землёй, редкими пальмами и кактусами, ей активно не нравился. Она постоянно говорила, как мечтает о пикнике на зелёной травке, на которой можно просто посидеть и поиграть с ребёнком. В местных парках же вся трава давно выгорела, а для новой травы дожди ещё не прошли.

Во всех своих разъездах я постоянно выискивал живые зелёные лужайки, и наконец, как-то в пятницу придя домой, я с порога объявил Лене:

— Ты всё жаловалась, что в Сан-Диего нет зелёных лужаек, где можно посидеть на травке с ребёнком и устроить пикник? Я нашёл такую неподалёку. Собирай продукты, завтра мы её опробуем.

На следующий день, около 11 часов, мы подъехали к найденному мной месту. Запарковались. Лужайка, точнее говоря огромное поле, была действительно изумительной: идеально ухоженная свеже-зеленая трава, прудик вдали… Накануне я приезжал, чтобы убедиться, что нет никаких ограничительных надписей или запретов. Напротив, на входе висел огромный плакат «Добро пожаловать!». Расположились мы на вершине холма, разложив большое одеяло, и пока Лена готовила и раскладывала бутерброды, я с двухлетней Юлей играл в мяч. Рядом никого не было; за прудиком, вдали, были какие-то люди. По-видимому, у них был какой-то массовый выезд на природу, но они были далеко и не мешали нам. Прошло минут десять, и мы устроились поудобнее, распаковали бутерброды и термосы с горячим чаем, и впервые с момента прощания в Шереметьево я увидел на лице Лены следы блаженства…

Но это продолжалось недолго. Вдруг мы заметили, что к нам на маленькой электрической повозке приближается какой-то странный тип в белом облачении. Он что-то кричал и судорожно размахивал руками. Чаще всего повторялось слово «ГАФ», напоминающее короткий лай. Подъехав, он начал шуметь, но мой английский был ещё не на том уровне, чтоб я мог понять, чем он недоволен. Потом меня осенило: этот парк, наверное, платный, и я должен был заплатить за вход. Я показал жестами, что всё понял, вытащил бумажник и спросил: «How much?»

К моему изумлению, этот тип рассвирепел ещё больше. К уже привычному слову «ГАФ» добавились слова, значения которых мне были уже хорошо известны: «ФАК» и «ПОЛИС». Спустя ещё несколько минут я наконец понял, что слово «гаф» означает гольф, что облюбованная нами поляна — это поле для игры в этот самый гольф, и что сейчас здесь проходят какие-то важные международные соревнования. С гольфом я никогда в Союзе не сталкивался. Очень мирно я попытался уверить его, что мешать этим соревнованиям мы не собираемся, что никаких знаков, запрещающих есть на травке, не было, что все играющие — на другом краю огромного поля, но если он настаивает, мы переместимся поближе к забору… Тут он вовсе взбесился. Английского моего было явно недостаточно, чтобы понять, что он бухтит сквозь пену бешенства. Вспомнилось Райкинское «в греческом зале, в греческом зале!» Но слово «полис» повторялось всё чаще. Однако просто так уступать я не собирался. На курсах для новоприбывших нам только что рассказывали об американских свободах и о том, что в Америке всё разрешено, что не запрещено. Приехав как политический беженец из страны диктатуры пролетариата, я был настроен по-боевому и хотел отстаивать свои гражданские права.

Наверное, это закончилось бы полицией и арестом, но жена молча собрала все наши вещи, и… пикник мы закончили на парковке…

Позже меня неоднократно приглашали попробовать играть в гольф, но безуспешно: у меня к нему осталось пожизненное злостное неприятие.

Мой первый Полицейский

Много пишут о полицейских, стреляющих по поводу и без… В меня пока не стреляли, но с позицией готовности (рука на кобуре) столкнуться пришлось.

Первой машиной на все наши три семьи, была 20-летняя Chevy Monte-Carlo, купленная моей сестрой у какой-то старушки за 950 долларов. Таких фешенебельных авто у нас более никогда не было. Это был двухдверный двухтонный бронтозавр, с дорогой, хоть и весьма потертой кожей, автоматическим переключениями скоростей, концертной акустикой и 300 лошадьми под капотом. Мы её нежно называли «ласточкой». Эта ласточка взлетала на самые крутые горки Сан Диего, не замедляясь и не меняя звука двигателя. Бензина она выдувала, как лошадь Мюнхгаузена, благо он тогда был дешёвый. Мы все потом сдавали на ласточке вождение (в Америке по иностранным правам можно ездить только три месяца), а у сестры она оставалась единственной машиной ещё лет пять.

Первые пару недель мы все лихо разъезжали по маленьким улочкам нашей окраины, но панически боялись выезжать на фривэй. Я простоял минут 30 на мосту через 805-й, и въезд туда машин воспринимался, как впрыгивание в бешено крутящуюся скакалку (девочки, помните?). Только вместо верёвки внизу со скоростью 120-150 км/час с рёвом проносились жуткие чудовища. Пару раз я выезжал на пустые фривэи ночью, и наконец настал день «боевого крещения». Успешно выехав на 163-й, я с трепетом ехал по самой правой полосе и … почему-то думал об ощущениях камикадзе во время последнего полёта.

Вдруг в заднее зеркало я увидел пристроившуюся за мной полицейскую машину, а ещё через минуту — сирену с требованием остановиться. Я как-то съехал на обочину, остановился, судорожно достал права и регистрацию, выскочил из машины и припустился к полицейскому. На полдороге я увидел, что он присел на одно колено и положил руку на кобуру. Тут я вспомнил, что в Америке надо ждать, пока полиция подойдёт к тебе, развернулся, рванул назад, сел за руль, открыл окно и стал ждать, стуча зубами. Не без опаски блюститель порядка приблизился ко мне и взял документы.

What’s going on? (В чём дело?)

Я заикающимся голосом объяснил, что в стране, из которой я приехал месяц назад, полиция к тебе не подходит, а ждёт, чтобы «гора шла к Магомету». Причём, если ты идёшь к этому «Магомету» недостаточно резво, он это может быть воспринято как недостаток уважения и утроить размер штрафа…

Он улыбнулся и с интересом рассмотрел мои международные права. Потом сказал «добро пожаловать в Соединенные Штаты!» и добавил, что по фривэю полагается ехать со скоростью не менее 55 миль миль в час, а если я ползу со скоростью 40, то должен хотя бы включить аварийную мигалку. Спросил, куда я направляюсь, сказал следовать за ним, и всю оставшуюся часть пути я ехал за мигающей всеми цветами полицейской машиной. В голове всё время вертелись слова Маяковского: «Моя милиция меня бережет. Жезлом правит, чтоб вправо шел.»