Намедни попались мне на глаза «Русские книги в Израиле» за подписью Марка Шехтмана. Прочла и растрогалась ужасно. Или расстроилась. Стихотворение длинное, но ничего не поделаешь, привести его надо целиком.
ЖИТЬ СРЕДИ КНИГ — ХОТЯ Б И НЕ ЧИТАЯ…
Пока мир, все более погружаясь в хитросплетения «мыльной оперы» на сюжет «эпохальной встречи в Овальном Офисе»…, обсуждает ее далекоидущие последствия для судеб человечества, давайте поговорим о чем-нибудь прекрасном. Ведь на этом разухабистом, ни днем ни ночью не утихающем фоне “pro et contra” нестерпимо хочется тишины и одиночества. Того самого одиночества, у которого просят «Даруй мне тишь своих библиотек»…
Вот я, к примеру, наткнулась давеча на малоизвестные, никогда раннее мною не читанные стихи Юрия Левитанского. Ну, помимо того, что они совершенно безупречны своим поэтическим ладом, ну, просто, как та «рыжая телица без изъяна», они мне еще и очень близки, как говорится, «чисто по жизни».
Ведь у меня тут во флоридском кондо, где я коротаю зиму, — полное «мещанское бескнижье», — как брезгливо припечатывал когда-то человечьи жилища без книжных полок незабвенный «дедушка Корней». И, наверное, поэтому, дом мой все-таки там, в холодном Фриско, где целая комната — под книги, и можно себе «жить среди них — хотя б и не читая»…. Красть в моем доме нечего, хотя одно сокровище в нем имеется — та самая русская библиотека, часть которой на фото внизу. Но за нее я, к сожалению, как раз спокойна. А помните те блаженные времена, когда гость мог незаметно умыкнуть вожделенный томик с полки хозяйской библиотеки…
Вот, for your reading pleasure, «из Левитанского нам что-нибудь»:
Жить среди книг — хотя б и не читая
Жить среди книг —
хотя б и не читая,
лишь ощущать присутствие вблизи,
как близость леса
или близость моря, —
вот лучшее из одиночеств.
Потомственный квартиросъёмщик,
в очередном своём чужом жилище
я первым делом расставляю их
на полках, на шкафах,
везде, где только можно,
прилежно протираю влажной тряпкой,
и, завершив привычный ритуал,
смотрю на них едва ль не вожделенно,
как тот скупой в своём подвале тайном,
приподымая крышку сундука,
где все его сокровища хранятся, —
воистину, какой волшебный блеск!
Как я сейчас богат!
Едва ли кто сравнится
со мной в моём богатстве!
Отныне здесь мой дом,
и я в нём жить могу —
я чувствую себя в своем кругу
и потому спокойно засыпаю —
и словно бы лежу на океанском дне,
куда сквозь толщу вод доносятся ко мне
неясный шелест, шорох, тихий шёпот,
и топот ног,
и звуки многих голосов,
и, чуть освоясь в их нестройном хоре,
я вскоре начинаю понимать,
что квартирую ныне в Эльсиноре,
в жилище обедневших королей,
сняв комнату за пятьдесят рублей
(что в наши времена — почти что даром),
и вот сегодня с самого утра
здесь собрались заезжие актёры
и происходит странный карнавал
иль некое даётся представленье,
и я слежу, как движется сюжет,
где Дон Кихот
шлёт вызов Дон Жуану,
где Фауст искушает донну Анну,
а бедный Лир
уходит на войну —
она уже идёт четыре года,
а может, сто четыре или больше,
и я устал от долгого пути,
от мин, от артобстрелов, от бомбёжек,
меж тем снаряды рвутся где-то рядом,
а я никак подняться не могу,
я должен встать,
я не могу подняться,
я задыхаюсь, я едва дышу —
всё кончено, я гибну, донна Анна!
И меркнет свет,
и я лечу куда-то в бездну,
в последний миг услышать успевая,
как возглашает Главный Лицедей,
решительно на этом ставя точку:
— Всё в мире, господа, — война детей,
где, впрочем, каждый умирает в
одиночку!..
И сразу рушится в кромешный мрак ночной
мой зыбкий мир,
мой Эльсинор очередной.
Посткриптум
Когда-то я написала о горестной судьбе русских книг по следам одного стихотворения израильского поэта:
«У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками…»
Намедни попались мне на глаза «Русские книги в Израиле» за подписью Марка Шехтмана. Прочла и растрогалась ужасно. Или расстроилась. Стихотворение длинное, но ничего не поделаешь, привести его надо целиком.
Что морочить вам голову сказками или интрижками,
Если рядом сюжет очень горестный и настоящий?
У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками,
Будто траурный знак, появляются чаще и чаще.
Через Чехию, Венгрию, Австрию и Адриатику
Мы за взятки везли, превышая пределы загрузки,
Философию, физику, химию, и математику,
И Толстого, и Чехова — всё, как понятно, по-русски.
А когда на таможне уже и за доллары медлили
Брать багаж — перегруз, мол! — тогда эмигрант непреложно
Оставлял половину ковров, и посуды, и мебели,
Но не книги, поскольку уехать без книг — невозможно!
Цену мы себе знали и были не глупыми, вроде бы,
Но как много углов оказалось в обещанном круге…
И не шибко счастливые на исторической родине,
Русским словом спасались мы, книгу раскрыв на досуге.
Нанимались на всё, до рассвета вставали в полпятого
— и за швабру, и лом, и лопату! — а чтоб не дичали,
Судомойка-филолог в уме повторяла Ахматову,
А маляр-математик листал Фихтенгольца* ночами.
Мы пробились к профессиям — к музыке, скальпелю, формуле,
И гортанный язык перестал тяготить, как вериги.
Мы остались людьми, мы судьбину поводьями вздёрнули! —
Но состарились люди, а рядом состарились книги.
Нашим детям и внукам иврит уже много привычнее,
Чем их простенький русский, бесцветный, как стены приюта.
И когда старики умирают, конечно, приличнее
Ящик с книгами вынести — вдруг пригодятся кому-то.
Вот такие приметы, печальные и настоящие,
Нынче в наших делах, в нашем доме, у нашего века.
Не считая своих — слава богу, не сложенных в ящики! —
Этих траурных книг у меня уже — библиотека…
Стихи эти, вне всякого сомнения, уступают переливчатой акварельной поэзии Левитанского. Они несколько протокольные, как картины в стиле гиперреализма. Но почему-то все равно сходу хватают за сердце и долго потом не отпускают. Надо полагать, что особенно пронзительную грусть эти строчки вселяют в сердца хозяев русских библиотек в Израиле и Америке, и, особенно, в сердца тех из них, которые читая — «милый друг, мы с тобой старики», понимают, что это уже о них.
Можно допустить, что выросшее на чужбине дитятко хозяев этих библиотек когда-нибудь, переехав по наследственному праву в их дом, оставит родительские книги на полках из простого сантимента. Есть такой шанс. Невысокий, но есть.
А если таковых (наследников) не имеется, то в строгом соответствии с шехтмановским сценарием бросят твоих буниных-набоковых, которыми спасался в первые самые страшные неутихающей тоской по дому годы эмиграции, — бросят их вместе с пушкиными-тютчевыми, или на помойку или в камин. И гореть этот камин будет долго, очень долго.
Как-то оно поразительно удалось Марку Шехтману единственно верными и точными словами, не пуская розовых слюней, передать неизбывное желание «пришельцев» всех времен и народов< увидев «новое небо и новую землю», обустроить на ней свою старую вселенную. У «пришельцев» из России первым знаком такой вселенной была привезенная «из дома» русская библиотека. Она давала им ощущение интеллектуального и душевного комфорта, даже если хозяева этих библиотек, «подвластные общему закону», давно перешли на «Кинделе» и другие железные носители.
«Русские книги в Израиле» — это как спины уходящих стариков. Трогательно, трагично, сердце щемит, слезы на глазах и прочее. И над этими чувствами никакие рациональные доводы о естественной смене носителей информации не властны, что и удалось поэтически выразить Марку Шехтману.
А знаете ли вы, что на «русские полки» американских публичных библиотек разрешается принимать книги на русском языке, изданные не раньше, чем 5 лет назад. Получается, что если вы, скажем, захотите одарить библиотеку своего дистрикта прижизненным изданием «Четок» той самой Ахматовой, стихи которой «судомойка-филолог в уме повторяла», то вам не удастся это сделать. Примечательно, что библиотекарша из как раз такой районной городской библиотеки Сан-Франциско, прочтя засланные ей «У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками…» горько заплакала. А она ведь, и сама знала, что издания, на которые когда-то ходили «отмечаться» на ее далекой родине в длинных очередях, в 21-ом веке стали помехой модному интерьеру. Но слезы у нее вызвала именно «великая сила искусства». Автору стихотворения наверняка было бы наградой это услышать.
А вот какая интересная перекличка вышла у израильтянина Марка Шехтмана с повестью «Семь дней Михаила Исааковича» израильского же автора Эдуарда Бормашенко. «Поток сознания» главного героя повести, израильского пенсионера, бывшего советского учителя математики, живущего в чуждом ему Израиле рефлексиями и тоской по прошлой жизни, удивительным образом соотносится с главным посылом поэтического размышления Марка Шехтмана:
«Прихватить мешочек с мусором. Перед тем, как его завязать, изучаю его содержимое. Еще одна привычка. Я прохожу с Хиной (собака главного героя — СТ) мимо мусорных баков. Возле зеленых, вонючих калош — аккуратная стопочка сочинений Горького, с переплета топорщатся оттиснутые горьковские усы. Значит, поблизости умер русский старикашка; внучки по-русски не читают и выносят книги на помойку. Иногда совсем недурные; их никто не подбирает. Там же окажется и Чехов».
А бывает и так. Когда на другом конце земли в Питере умирает твой старинный друг, который давно уже жил в кромешном одиночестве своей до синевы прокуренной комнаты, «один, всегда один», — когда он умирает, книги его, никому больше не нужные, остаются круглыми сиротами. Когда-то, в той другой жизни в роскошную домашнюю библиотеку нищенски обставленной его квартиры была очередь… А теперь его сестра просит забрать их, книги эти… Не могу, говорит, выбросить, в них его душа. «Эта книга пропахла твоим табаком и таким о тебе говорит языком/ «Не жалей ни о чем, дорогая!»…
Вот сколько живых переживаний и «сердца горестных замет» может вызвать талантливое поэтическое высказывание. А уж когда их целых два…
Всю ночь не спал, ворочался, принял успокоительного. Еле дождался, пока солнце снова «покрыло жаркой охрою мою постель, подушку мокрую». «Вспомнил по какому поводу слегка увлажнена подушка». Вчера обновлял библиотеку на таблете и удалил 20 книг. Удалил ни за что! Просто потому, что не пошли. Памяти-то навалом, но они путались перед глазами, словно упрекали: «что же ты нас не читаешь, за что невзлюбил?» Небось, валяются теперь на тротуаре в одной из черной дыр. И что я Сонье скажу?
«И что я Сонье скажу?»
_______________
Как что?
«Тётенька, прости засранца!» 😀
В «Блокадной книге» есть сильный эпизод, как голодающие спасали книги.
После ленинградской блокады прошло более 80 лет. Нигде тогда и до конца 20 века книги не выбрасывали. Их можно было хотя бы продать или было кому подарить.
«Нигде тогда и до конца 20 века книги не выбрасывали. Их можно было хотя бы продать или было кому подарить.»
______________________
А я вспоминаю школьные сборы макулатуры.
Там среди реального бумажного мусора можно было найти настоящие шедевры — не произведения классиков, а настоящие.
Мой отец (учитель истории и обществоведения) после таких (макулатурных) дней в этом дерьме копался и многие уникальные книги по истории (и не только) которые я не смог вывести и, поэтому, просто отдал в библиОтеку — оттуда.
Вы правы, но все же это на 99% было перепроизводство. А вот, если бы была блокада, то все парт-полит издания были бы спасены.
Кстати, сдать в макулатуру — это способ продажи. Ты же получал «Белую женщину»!
Обозреватель: 07.04.2025 в 10:50
«Не знаю кто как читает, но все хорошо мне знакомые активные читатели разных возрастов давно (лет 15-20) читают единственно с экрана. Речь идет о хороших десятках книг в год. Не уверен, что это хорошая литература (молчу, что уверен в обратном), но уж не дохлая во всех отношениях русская литература, на которой Соня по умолчанию предлагает топтаться и перетаптываться.»
*******************
Аноним продолжает отстаивать свой расхожий обывательский взгляд на затронутый мною предмет. Ему смешно, что лучшие в мире книги можно бесконечно перечитывать (на языке анонима — топтаться и перетаптываться).
А вот что по этому поводу (перетаптывания) говорит Набоков в своей статье «О ХОРОШИХ ЧИТАТЕЛЯХ И ХОРОШИХ ПИСАТЕЛЯХ»:
«Должен оговориться, что слово «читатель» я употребляю весьма свободно. Пусть это покажется странным, но книгу вообще нельзя читать — ее можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель. «
Ну, дальше Набоков приводит доказательства правоты своего тезиса. Я их опускаю…Настоящим читателям и доказывать ничего не надо. А Анониму Набоков побоку, ну, как собственно, и Набокову Аноним. Он таких читателей ни в грош не ставил и писал не для них.
«Читать всего совсем не нужно, читать нужно только то, что отвечает на возникшие в душе вопросы.» (с) Лев Толстой. А что только Набоков? Берите шире, представьте себе, перечитательница, толпы требующих перечитывания всего хорошего со времен «Гильгамеша» и Ши цзин. Любой шумеролог и синолог подтвердят: надо перечитывать, вникать, наслаждаться и находить ответы на вопросы современности!
Обозреватель: 07.04.2025 в 17:42
«Берите шире, представьте себе, перечитательница, толпы требующих перечитывания всего хорошего со времен «Гильгамеша» и Ши цзин. Любой шумеролог и синолог подтвердят: надо перечитывать, вникать, наслаждаться и находить ответы на вопросы современности!»
———————
Наконец-то Вы попали в самую точку! Только не обязательно шумеролог…
Вот есть такой гениальный человек. Зовут Армен Захарян. Он не шумеролог, он — выдающийся филолог. И он сделал трехчасовую передачи об шумерском эпосе о Гильгамеше.
Говорили, что после этого в книжных магазинах Москвы заметно увеличились его продажи.
Поверьте, это завораживает! Я — про Армена. Вот его видеолекция о Гильгамеше: https://www.youtube.com/watch?v=NO4v4WGalXs&t=183s
Соня Тучинская: 07.04.2025 в 19:48
__________________________
Соня, спасибо вам за ссылку, хоть она и не мне адресована. Все очень интересно, очень понравилось, только почему автор везде называет Дьяконова Михаилом, когда он Игорь от рождения, как его папа с мамой назвали . Как-то не комильфо.
У Игоря Дьяконова был брат Михаил, советский востоковед, археолог, причастный к его работе.
В «Избранных переводах», их совместных есть «Экклезиаст», но, кажется его перевел Игорь. Так что вы правы — Игорь, а не Михаил, востоковед-иранист.
Да, вот этот сборник: http://kronk.spb.ru/library/dyakonov-dyakonov-1985.htm
Переводы И.М. Дьяконова. Из поэмы о Гильгамеше. — 186. Из «Книги притч». — 196
Из «Книги Ионы». — 197 Книга Экклесиаст. — 198…
Вы правы, Инна, — Игорь должен быть. Хороший штрих, хотя и без того понятно, что дешевка.
Обозреватель: 08.04.2025 в 07:1
_________________________________
В 1961 году в серии «Литературные памятники» вышел перевод «Эпоса о Гильгамеше» с аккадского языка, выполненный И. М. Дьяконовым.
А Михаил Дьяконов к тому времени был расстрелян как шпион , работавший на вражескую разведку.
В порядке уточнения: расстрелян в 1938г. был не брат, а отец братьев Михаил Алексеевич Дьяконов. В Книге воспоминаний И.М. Дьяконова об этом говорится, но намеками — время такое было.
Инна, что значит не Вам адресована? Это же public domain, а значит здесь все всем адресовано.
Если Вас заинтересовал этот гениальный Армен, то с ним провел интервью Дудь.
Это первое интервью судака этого мороженного, которое я отсмотрела с начала до конца. Потому, что — Армен… Он там рассказывает, как с 300 подписчиков дошел до интервью с Дудем, и не отступался на массовое псевдо-литературное развлекалово, говорил только о том, что ему самому интересно. Набоков, Джойс, Гоголь, переводы Сэлинжера на русский, переводы Гоголя на английский, и много, много другого. Мне кажется, Вам было бы интересно его о себе услышать:
https://www.youtube.com/watch?v=g8CfjYTCspM
Зачем же, Соня? Читайте и перечитывайте Гильгамеша в клинописи или в переводах шумеролога профессора Емельянова. Оставьте рекламку фэнтези своим товаркам. Вы же не читаете Толстого и Набокова в пересказах, хотя они бы не повредили детям. Набоков умер 50 дет назад, и каких 50 лет!
А вот восхитившему меня поэту Виктору Самойлову (сайт Полутона) комментарии не нужны. Однако, для вас это «отвратительно бессмысленная хунья»(так? не уверен, что правильно просклонял).
Брезгуйте и брызгайте от меня подальше. Куда мне, анонимному обывателю, эскапировать за вами в макулатуру?
Погрязну в быту, в семье, с внуками, с новостями, с молодыми поэтами, которые мыслят и говорят на языке моего времени, в шумерологии и истории. И все это, от Ши цзин до налогов и счетов, в электронном виде.
Демагогией занимаетесь, уважаемый….
Ну, да, Набоков писал 50 лет назад, нах его… А вдргу там не каждое слово без комментария понятно Обозревателю и его потомкам. А Толстой-то и вопче чуть не 200 лет тому. Ой, а Пушкин, а того хуже, Шекспир!!!
То ли дело восхитивший Обозревателя «поэт» Виктор Самойлов, да еще с сайта с таким игривым названием как «Полутона».
Вы правы. К поэтическим продуктам жизнедеятельности Самойлова, Виктора, комментарии не требуются. Помните брата и сестру Лебядкиных в «Бесах».?Так вот даже такой, с позволения, сказать «поэт», как полный ебанько Лебядкин, и тот писал лучше Вашего Самойлова. С коим и оставайтесь. А я продолжу читать тех, кто писал 30, 50, 100, 200 лет тому. А если мне самой не разобраться будет, поскольку Бог не дал Инниных мозгов и эрудиции, то с шумерскими и прочими древними эпосами мне поможет Армен Захарян.
Вадим Березник
— 2025-04-07 03:21:19(371)
Согласен с тем, что видеть полные ящики русских книг, возле подъездов печальная картина.
***************************
Скорее радостная. Это значит дети и внуки перестали быть эмигрантами
Согласен с тем, что видеть полные ящики русских книг, возле подъездов печальная картина. Однако хозява не зря привезли книги в Израиль. Эти книги славно потрудились, здесь их читали и многие читают до сих пор, несмотря на интернет. Их читали детям, которые в отличие от внуков все знали русский. Помню времена, когда у меня в городе было семь русских книжных магазинов и один ивритский. Учебники математики , физики, химии тоже использовались. Русские книги использовали родители, дедушки и бабушки для обучения своих детей и внуков. Эти книги сыграли свою положительную роль. Помнью мы в самолет взяли с собой в чемоданах Буратино, Незнайку , Волшебник Изумрудного города, Винни Пух и Математические головоломки и развлечения Гарднера. Ни мы ни ребенок иврита не знали, но чтение книг не прерывалось…
«читали детям, которые в отличие от внуков все знали русский. » — Что значит знали? Умели говорить, постепенно теряя и этот навык, или читать и писать? Ответ в вашей фразе: «которые читали детям«. Потому что сами дети не читали? Вот это и есть предмет печали — потеря внуками, да и детьми русского языка.
Мой внук-сабра читает на 3-х языках. Ремарка, Сартра, Славоя Жижека (вскользь) по-русски. А на каком же? И выбирает чтение уже без нас. У него есть родители и другие родственники того же поколения. Есть с кем поговорить.
А книги? На таблете размером в 2 смартфона всегда под рукой хорошая библиотека. А теперь расскажите мне про шуршание страниц, запах засушенной розы или жучка, пометки на полях, память о том/той, чьи руки …
Обозреватель: 07.04.2025 в 06:42
А книги? На таблете размером в 2 смартфона всегда под рукой хорошая библиотека. А теперь расскажите мне про шуршание страниц, запах засушенной розы или жучка, пометки на полях, память о том/той, чьи руки …
_____________________________________
Мне кажется, вы зря иронизируете. Когда меня попросили написать заметку о библиотеке нашего Бейт-оле (Дома репатриантов — в конкретном переводе), я стала отнекиваться: а зачем? В рекламе она не нуждается, известно, что ее книжный фонд самый большой в Хайфе, да и поток читателей вроде бы не иссякает.
Но потом подумала: а ведь правда, библиотека всегда была частью нашей жизни. И притом с самого раннего детства. Я даже помню, как звали мою первую библиотекаршу — Дора Соломоновна. И свою первую книжку, взятую из библиотеки – «Мишкины соседи». Она была большого формата, с картинками на целую страницу, под которыми было всего несколько слов.
Доре Соломоновне приходилось на работе не легко. Она прихрамывала, на одной ноге у нее был большой ортопедический ботинок. Но какой улыбкой озарялось ее лицо, когда она нас встречала, сколько в ней было радушия, душевной теплоты и внутреннего обаяния! Поэтому неудивительно, что мы к ней все тянулись, хотя у нее была напарница, и они работали вдвоем.
Тогда открытого доступа к книгам не было, и Дора Соломоновна ходила все время между стеллажами, выбирая книги и спрашивая: это читал? а это?
Иной читатель, как правило, это оказывался какой-нибудь «очкарик», на эти вопросы отвечал, как заведенный: читал, читал, читал… Это заставляло Дору Соломоновну снова и снова обходить стеллажи, чтобы найти книгу, которую он не читал. А я ему завидовала, я бы тоже так хотела отвечать — на зависть всем другим. И невдомек было мне, с каким трудом давался каждый шаг Доре Соломоновне.
Сейчас, по прошествии стольких лет, думаешь, что надо быть настоящим подвижником, чтобы там работать! Ведь зарплата у библиотекаря была такая, которой хватало только на то, чтобы не умереть с голода.
А у нас поход в библиотеку связывался с настроением радостного ожидания и настоящего праздника, когда тебе выдавали интересную книжку, и ты с ней бежала домой, чтоб скорее сесть ее читать. И это запомнилось на всю жизнь.
Наверное, с того времени книга для меня является тем, чем для организма является необходимый ингредиент в обмене веществ.
А что касается электронных книг, то вот что пишет Ольга Балла-Гертман в своем эссе «Дикоросль» http://7i.7iskusstv.com/y2019/nomer5/balla/
«Электронные тексты, конечно, мнятся более умозрительными (чем бумажные) ― но тем самым и более самоценными, более независимыми от собственного соматического облика, от обаяния телесности ― и от нашей воплощённой памяти, которая непременно в этот облик въедается и мнит себя от него неотделимой. ― Прочитанная же книга «во плоти» ― слишком кусок биографии: у неё ― запахи, фактура обложки и бумаги, физиогномически-характерный шрифт… ― да всё это ещё и умудряется, как фотография какая-нибудь, не меняться с годами: сунешь руку в шкаф ― обожжёшься о собственные 14, 20, 25 лет… А электронный текст-умница оставляет человека свободным (ну, чуть более свободным). Он, сиюминутный, в большей степени позволяет достраивать его воображением ― в каждое время жизни разным».
Дорогая Инна, ну, конечно, я иронизирую зря. Отменить чьи-то воспоминания невозможно, как и вызвать их у других. У меня полно воспоминаний о чтении и почти нет о книгах.
Речь, однако, о сравнительных достоинствах нового носителя текстов. Поэтому одна только доступность электронной книги уже перебивает всякую ностальгию. О чем мне жалеть, о разворованной школьной библиотеке, кроме которой я почти ничего и не видел? Не знаю кто как читает, но все хорошо мне знакомые активные читатели разных возрастов давно (лет 15-20) читают единственно с экрана. Речь идет о хороших десятках книг в год. Не уверен, что это хорошая литература (молчу, что уверен в обратном), но уж не дохлая во всех отношениях русская литература, на которой Соня по умолчанию предлагает топтаться и перетаптываться. А уж маляр-математик с Фихтенгольцем — чистый фейк. У математика Фихтенгольц в памяти, а маляру он мешает работать, да и времени на «глупости» нет. Зачем это все начесывать и расчесывать?
Лучше обучите детей языку и приучите к чтению. Впрочем, чтение — процесс времяемкий, современная жизнь к этому не располагает. Наши дети и внуки — не советские бездельники.
И опять я не в ногу…
А разве это не замечательно, что для детей-внуков родным стал еврейский язык?
Книги на иврите тоже выбрасывают пачками. Жалко? Не больше, чем клинопись на глине, античные или средневековые рукописи, которых в личных библиотеках почти ни у кого нет. Хорошая литература сохранится и на бумаге. Тиражи упали, но бумага жива и сегодня. Уходят излишки полиграфической продукции, а не тексты. Чего тут жалеть? Пушкина, изданного десятикратно на душу? Соня не разобралась, о чем она плачет. Но плакать с ней?
Да, почему, Сэм, надо в ногу-то с кем-то идти? Пусть даже и с большинством.
Вы тысячу раз правы. Это прекрасно, что иврит — родной язык детей-внуков русских репатриантов Израиля. И у них любимые авторы будут из ивритской, а не русской литературы.
Я искренне, от сердца это говорю. Ведь я усердный читатель нашего с вами общего любимца — Жаботинского. А он называл русских евреев, помешанных на русской литературе, свинопасами, которые благоговеют перед принцессой. Так что, и к гадалке не ходи, Вы тут правы на все сто!
Но все же, все же, все же. Кто-то из нас, эмирантов первого поколения, обречен тосковать по этой принцессе, не в силах ее забыть, или сменить на ковбоя какого-нибудь.
Что поделаешь? Природа человека — иррациональна. Он понимает, что надо перейти на другую систему координат, но не может. Ну, если даже великий трехязычный Набоков не смог до конца это сделать. И стихи (лучшее, что он сделал для литературы) писал почти только по-русски.
Вот, он уже 40-летним, самым, после Бунина, известным в русском зарубежьем, молил Россию отпустить его от себя…Представляете, какую «тоску по дому», на уровне горячечного бреда, болезни, нужно испытывать чтобы написать вот это:
К России
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня, — мой язык.
Но зато, о Россия, сквозь слезы,
сквозь траву двух несмежных могил,
сквозь дрожащие пятна березы,
сквозь все то, чем я смолоду жил,
дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд, —
поздно, поздно! — никто не ответит,
и душа никому не простит.
1939 г.
«Но Соня (русская душою, Сама не зная почему) С ее холодною красою Любила русскую зиму»
— ударение у автора прихрамывает, говорят, это устаревшая норма.
Очень Вы меня порадовали этой новой для меня информацией, уважаемый Борис Б!
Ну, а «арабские горластые торговци с разбросанными перед ними на ковер томами Набокова, Чехова, Паустовского..» — это картина кафкианская, но не страшная, а напротив, презабавная, и даже — отрадная. Ешче Польска не сгинэла, пока мы, такие как мы — живы!
«в строгом соответствии с шехтмановским сценарием бросят твоих буниных-набоковых, которыми спасался в первые самые страшные неутихающей тоской по дому годы эмиграции, — бросят их вместе с пушкиными-тютчевыми, или на помойку или в камин. И гореть этот камин будет долго, очень долго.»
***
Тут только доля правды. С одной стороны, да, книги выбрасываются детьми и внуками, изза слабой способности или полной неспособности читать на русском, совершенно других жизненных преференции и отсутствия «простого сантимента». В своем районе целые стопки у мусорных баков видел не раз. Но видел и другое — аккуратно сложеные на скамейку/парапет книги в хорошем состояний для тех, кто захочет их подобрать. Есть кто берет.
Часто иду на суботний Шук ха-Пишпешим в Хайфе. Кроме всего прочего там и уйма книг на русском, иврите, английском, французком, … и тд. по пару шекелей. Занятно видет арабских горластых торговцев с разбросанными перед ними на ковер томами Набокова, Чехова, Паустовского, и тут же Дикенса, Бронте, Стивенсона, на … русском языке. Скупили по пол шекеля или получили за даром, продают за 2-3. Что продают, понятия не имеют, но покупатели находятся.
Все что непродается к концу дня, арабами часто выбрасывается. Русскоязычные торговцы обычно с тем же набором приходят и в следующую суботу.
В моем городе уже лет 5-6 существуют «полки обмена». У общинных центров, где находятся и библиотеки, снаружи устроены полки, где люди выставляют прочитанные книги и могут взять себе другие. Сей шаг был предпринят когда библиотеки перестали справляться с потоком предложении принять ненужны книги. Да и часть книг они сами списывают с фондов и выставляют снаружи для свободного пользования. За эти несколько лет я нашел там себе много интересных издании, за которые в книжных магазинах платил бы по 50- 70 и более шек.
В Хайфе как минимум несколько книжных секонд-хэндов, где можно принести и сдать книги, получив или небольшие деньги или возможность взять несколько других.
Дополнительно в FB существуют Израильские сайты продажи/обмена книг. Такой, например:
https://www.facebook.com/groups/books.flea.market.israel
Сам несколько раз успешно пользовался. Человек через своего знакомого торговца дисками в Хайфе передал мне нужные книги аж из Беер Шевы. Когда пришел через пару недель за ними, оказалось что человек привез их целый багажник и теперь перезванивает заказчикам чтобы пришли и забрали.
Так что не все так однознано удручающе.
Соня, Вы подняли тему очень важную и чувствительную. Похоже, это закат «эры Гутенберга». Ведь подобное не только в Израиле или в другой стране нашего обитания. Подобное и в России. Выкладывают полные собрания сочинений возле помоек. Букинистические магазины принимавют книги на продажу очень разборчиво, платят за них очень мало. Библиотеки иногда берут книги у населения и раздаривают их активным читателям. Недавно поразила меня еще одна история, рассказанная знакомой из Петербурга. Когда-то она купила для дочери пианино «Красный октябрь», а сейчас задумала продать инструмент. Оказалось, что никому пианино не нужно. Даже бесплатно. Пришлось хорошо заплатить грузчикам, чтобы они увезли инструмент. Вот так!
А стихотворение Марка Шехтмана отличное! Пронзительное!
Да, Борис, именно так я о нем и написала. Истинная поэзия именно так и должна воздействовать на душу человека. Пронзать ее, еще до всяких размышлизмов о «смыслах и истинах».
Вот как этот вне человеческой досигаемости божественное из «Египитеских ночей»:
— Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На чахлый пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он —
Орлу подобно, он летает
И, не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего.
Да, это очень это все грустно, Борис. Закат «эры Гутенберга» коснулся, кроме книг и газет, еще одного вида бумажной продукции, необыкновенно дорогой сердцу любого русскочитающего человека: русских «толстяков» — толстых литературных журналов без картинок. Я писала об этом в «Толстяки» без картинок. Чисто российский феномен»» .
» Я мечтала хоть раз увидеть свою «нетленку» в родных питерских «Звезде», «Неве», и увидела, и очень гордилась этими публикациями. А потом узнала, читают их где-ти по две тысячи человек. Да, таков сегодня тираж когда-то знаменитых и зачитываемых до дыр миллионами советских граждан толстых журналов без картинок и в ностальгчески блеклых обложках. Давно уже журналов этих нет в свободной продаже, нет нигде, нет и в уличных киосках, где «их никто не брал и не берет». Есть только по подписке. При таких тиражах это означает, что их читают сами авторы, их родня и знакомцы, ну, и плюс к этому еле заметные по численности маргиналы из сторонних читателей. Причина тому вполне очевидна, что не делает ее менее печальной — традиционный читатель толстых журналов просто физически вымирает, а новые — не предвидятся. Зачем им. Они выросли в свободном информационном пространстве. У них в блогах 10 тысяч подписчиков не редкость.
Вот у московского «Лехаима» — умного еврейского глянца — тираж приличный, под 6о тысяч, кажется. И там платят авторам. Платили, по-крайней мере.
А что до примеров, которые Вы привели с раздариванием книг «хорошим читателям» и, в особенности, с пианино, от которого нельзя избавиться…
Я живу в Калифорнии, и история, которая случилась с дамой из Петербурга, в точности произошла с нашим «Красным Октябрем», вывезенным перед эмиграцией из Питера дальним багажом. Когда 11 лет назад на нем стало некому играть, а качество инструмента было прекрасным, мы хотели подарить его еврейской школе, или еще кому-то. Но все потенциальные дарители просили доставить им его, потому, как вывоз его из нашего дома стоил бы им 500 долларей минимум. И это 11 лет назад.
Так что, в этом смысле я за Россию, ну, по-крайней мере за обе еестолицы, могу только порадоваться. Поскольку история Ваша говорит о в разы возросшем уровне жизни в России. В мое время, а я «бросила землю, что меня взрастила» 35 лет тому, толпа бы мужиков набежала в грузчики по выносу инструмента, дай им только каждому на бутылку или две.
И еще, Борис. Вот при всем том, что все мы сетуем на ненужность бумажных источников радости и наслаждения, мы ведь продолжаем желать там, в толстяках или еженедельниках еще существующих, публиковаться?
Ага, когнитивка заела нас, пишущих… :))
«Вот сколько живых переживаний и «сердца горестных замет» может вызвать талантливое поэтическое высказывание.»
— Ага, например, такое:
***
Вы читаете новость
про убийство мальчика в Норильске,
но не замечаете главного —
это же четырёхстопный ямб!
Неужели ничего не напоминает?
В убийстве мальчика в Норильске призналась мать двоих детей.
Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог.
Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты.
Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем.
(с) Виктор Самойлов
Вы — аноним, я ими брезгую, но Вас — спрошу.
В какой момент Вы получаете удовольствие? Когда «для разгулки времени» сочиняете такую отвратительно бессмысленную хунью? Или, когда читаете ее под публикацией, полной ностальгической грусти и нежности по утерянному?
Это тест, брезгливая Соня. Какой точный индикатор: фанатка «утерянной» мертвечины. Для таких, необучаемых, остальное «бессмысленно». Как мило вы зафыркали от ватки с нашатырем!
Жаль вас, «фактически [ваша] льдина уже откололась»(с). «Плывите-плывите, ихтиандры …»
Соседи, уехавшие в 90-х, оставили моим родственникам на хранение все тома Библиотеки Всемирной Литературы (200 штук). В багаже места не хватило, собирались забрать попозже. Но не забрали (почему-то…). Так в Израиле с тех пор не хватает всех этих томов… Наверное, позднее книги эти сгинули на питерской свалке.
Лучше думать, что они стоят на полке домашней библиотеки у того, кто их подобрал, отмыл, и туда поставил.
Но нам, пенсионерам, следует подумать и о том, что будет с книгами после нас. У меня — три дочери и было одно пианино. И вот зять, который жил с нами, говорит: «Батя! Мне надо ремонт начать делать, куда пианино-то девать, мешает». Хорошо я нашел хорошее место в логопедической школе. Там на нем отрабатывают ритм речи. Отдал бесплатно, но в хорошие руки. А я в свое время прилично заплатил.
Да, пристроили инструмент в отличное место. Но если б не Вы, тот, кто зовет Вас «Батя», на щепки, видимо, его порубал перед ремонтом.
Что в книгах можно отыскать —
Полночный бред, ума простуду?
Не нужно мОзги полоскать —
Я, например, читать не буду…
А если серьёзно — я этой болезнью почти переболел…
Покидая СССР, я, как многие евреи-эсэсэсеряне библиотеку отца (в том числе редчайшие книги по истории и не только) вывезти не смог и… просто так отдал в библиотеку, котороймы с отцом пользовались много лет. И слава Богу!
Всё, что мог вывезти, конечно, вывез и… зря. Эти книги ни я ни разу больше не открыл, ни, тем более, мои дети. Первые годы в Израиле, я пользовался несколькими библиотеками, но и это прошло.
Теперь периодически отдаю книги, когда-то вывезенные из Союза, например, в… дом престарелых — пусть пенсионеры перечитывают, но всё равно остался полный шкаф этого… добра.
Правда, во дворе рядом с нашими домами появились специальные шкафчики, куда приносят «ненужные» книги — на разных языках. Их можно взять домой, прочитаь и, потом, вернуть или… оставить себе.
Хорошая, кстати, идея — лучше, чем просто выбрасывать.
* * *
Е.Г.
Не дарите перелётным книги,
переплёт утяжелит багаж,
чемодан, катящееся иго,
увеличит оборот пропаж.
Релоканты, выходцы, изгои —
оболочки песен и молитв…
Заклинанья книжный дух изгонят,
смыслы слов тоска испепелит.
Пусть уж лучше тихо погибают
на глазах оставшихся жильцов…
Только плесень чёрная, рябая
проступает, как одно лицо.
Наши книги просто искорёжить
или в пульпе жизни растворить —
очевидно, за рябою рожей
не смогли могилу затворить.
Потому, оставленные нами
в уголках всё повидавших глаз,
машут книги слёзными крылами,
в безразмерной цифре отдалясь.
Отклик из Древнего Египта…
Построены были двери и дома, но они разрушились,
Жрецы заупокойных служб исчезли,
Их памятники покрылись грязью,
Гробницы их забыты.
Но имена их произносят, читая эти книги,
Написанные, пока они жили,
И память о том, кто написал их,
Вечна.
…Книга лучше расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книгах возводит дома и пирамиды в сердцах тех,
Кто повторяет имена писцов,
Чтобы на устах была истина.
( Из лирики Древнего Египта в переводах Анны Ахматовой)
With all due respect, уважаемый Иосиф, не могу, не кривя душой, похвалить Ваши «а ла стихи.ру» вирши, которые Вы бесстрашно решились поставить под гениальным «Жить среди книг, хотя б и не читая» Левитанского, и великолепным «У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками…» израильтянина Шехтмана.
На первый взгляд, ваше по смыслу очень схожо с шехтмановским. Но как же оно от него отличается. Отличается самым главным — интонацией! Там, где у Шехтмана — ностальгическая нежность к книгам и горечь от их все более очевидной никому и нигде ненужности, у Вас — злость, и даже — злоба, и я хорошо понимаю, чем она вызвана.
Ну, если говорить про корявые технические недочеты — то, финальная строфа, которая должна по умолчанию быть ударной , у Вас из серии «кто на ком стоял?? У кого, или, у чего слезы в уголках глаз?… И и к какой такой загадочной «безразмерной цифири» отдаляются книги, машущие слезными крылами? Не просто не точная, а ужасающе неверная метафора. А талант версификационный несомненно наличиствует. Идеология заела, мешает таланту.
Ну, Муля, это, разумеется, Соня Тучинская. Le style c’est l’homme, как говорят францызы. Да, стиль — это человек, и никуда мне от себя ни под каким именем не скрыться…
Не ожидал — иного. Долго объяснять.