В палату заходит стройный черноволосый мужчина в салатовом медицинском костюме. Он внимательно вглядывается чуть раскосыми глазами в мерцающие зелёным светом одному ему понятные линии на дисплее. Вылитый Киану Ривз из «Матрицы». Хирург, нож которого завтра прикоснётся к сердцу его сына. И к его собственному тоже.
СЕРДЦЕБИЕНИЕ
Сейчас он, кажется, совсем не напоминает того светловолосого хрупкого мальчика, держащего его за руку в лодке, мерно покачивающейся на привязи в серебряных искрах чёрной глади поздневечернего озера. Того мальчика, который всё чаще приходит к нему во снах. Скорее, его сын, распластанный на больничной койке посреди просторной палаты с высокими белыми стенами, присоединённый многочисленными проводами к каким-то медицинским аппаратам, похож на снятого с креста Спасителя. И дело даже не столь в отросших волосах и бороде, удлиняющих бледное лицо с огромными серыми глазами, не в худобе вытянутого под белоснежной простыней тела, сколь в том наполненном каким-то высшим знанием взгляде, который всем своим естеством, всей душой впитывает, как губка, сидящий рядом на длинноногом стульчике он, твёрдо верящий в чудо отец и, как тогда, в той далёкой лодке, плывущей по звёздному небу, держащий сына за руку…
Когда ему, дремавшему в роддоме среди ночи, сообщили, что его жены больше нет, уши мгновенно заложило, как в самолёте, и он даже не услышал, что у него есть мальчик, сын.
Откуда взялись на всё силы? Оформление документов на смерть и на жизнь, похороны, поиски кормилицы, унизительные просьбы в издательстве, где он работал художником-иллюстратором, постоянные больничные под насмешки некоторых коллег.
Сын унаследовал от матери не только светло-русые волосы и большие серые глаза, но и, к величайшему сожалению, порок сердца.
Началась многолетняя, многострадальная эпопея: консилиумы, дорогостоящие лекарства, санатории, сдача экстерном экзаменов в общеобразовательной и художественной школах, академотпуска в Академии изобразительных искусств, куда сын пошёл по его стопам.
Приходилось брать частные заказы, заказики, ночами изрисовывая на кухне в сигаретном дыму бесконечные белые листы. Надо было как-то выживать. И выжили же всё-таки!
Как сильно изменился отец. Лицо какое-то жёлтое, борода совсем седая, постоянно покашливает.
— Па, — тихо говорит сын, — ты бы, может, бросил курить…
— Ничего, мальчик, операцию Ы (отец пробует озорно улыбнуться, копируя Юрия Никулина, но получается какая-то скорбная гримаса) пройдём, и брошу, обязательно брошу. Я, кстати, последнее время выкуриваю по три сигареты в день. Три — и точка!
Сын понимает, что отец говорит неправду. Он-то и держится на одних сигаретах, да ещё на кофе, который в стареньком термосе всегда с ним в видавшей виды сумке наряду с обязательным блокнотом и тщательно отточенными карандашами.
— Па, — снова, после длинной паузы, говорит сын, — я вот сейчас много думаю. О тебе. О себе…
— И что же ты придумал, мальчик?
— Па, ты знаешь, у меня, мне кажется, нет такого таланта, как у тебя…
— Ну, что ты сравниваешь? Тебе — всего двадцать один. Двадцать один! Ты понимаешь? Я в двадцать один ещё карандаш учился правильно держать в руке…
Позавчера ему показали кардиограмму сына. Сколько он их повидал за последнее время!
Зубцы… Зубцы жизни. Как же по-иному открываются строки поэта, когда перестают быть лишь абстрактной метафорой:
Смерть — это только равнины,
Жизнь — холмы, холмы…
— Мальчик, поверь мне, старому волку, источившему не один карандаш, у тебя всё в порядке с даром.
Сын лукаво смотрит на отца. И в этом взгляде всё-таки больше нежности, чем лукавства.
— Поверь, мальчик, я бы никогда не подтолкнул тебя на эту тяжкую стезю ради каких-то личных амбиций, типа как: чего сам не добился, сын наверстает…
— Па, — улыбается сын, — ты же прекрасно знаешь, что у нас сейчас два настоящих художника: в графике — ты, в живописи — Анатолий Криволап. И если Криволап только после пятидесяти засветился, спасибо, что не спился, и теперь его работы за сотни тысяч долларов расхватываются, разметаются на самых крутых аукционах, то ты, па, вынужден был поднимать в одиночку меня, разменивая свой талант на халтуры, отказываясь от поездок на международные конкурсы, отрекаясь от личной жизни, да от всего…
В палату заходит стройный черноволосый мужчина в салатовом медицинском костюме. Он внимательно вглядывается чуть раскосыми глазами в мерцающие зелёным светом одному ему понятные линии на дисплее. Вылитый Киану Ривз из «Матрицы». Хирург, нож которого завтра прикоснётся к сердцу его сына. И к его собственному тоже.
Киану Ривз, мягко дотронувшись ладонью до локтя отца, бесшумно выходит из палаты, шурша бахилами.
Окно заливает пурпурный свет. Смеркается.
На тумбочке, приставленный к стене, стоит картон: опустив плечи, спиной к зрителю сидит мужчина, у ног которого смятым чулком лежит саксофон. Графика отца. Одна из иллюстраций к «Преследователю» Кортасара. А теперь — талисман сына.
Приоткрывается дверь, и деликатно заглядывает медсестра.
Отец понимает, что пора уходить. Он слегка сжимает руку сына и молча поднимается. Сейчас его согбенная фигура чем-то сродни одинокому саксофонисту.
Сын знает, что отец будет рядом. И сегодня. И завтра. И всегда.
Теперь окно раскрашено двумя плотными красками — светло-алой и сине-фиолетовой.
«Настоящий Криволап, — улыбается он и закрывает глаза. — Подлинник».
Только собрался написать отзыв, смотрю ниже, а Лазарь Беренсон уже все мое выразил. Тут в коротком РАССКАЗЕ столько заложено, и «я бы никогда не подтолкнул тебя на эту тяжкую стезю ради каких-то личных амбиций, типа как: чего сам не добился, сын наверстает…» и лежащий «смятым чулком» саксофон Джонни Картера…
В это светлое Воскресение даже Григорий не ерничал. По крайней мере, относительно самого произведения.
Если Лазарь Беренсон немножко опередил Вас, значит он получает золотую медаль, а Вам, Григорий, достанется лишь серебро…
А если серьёзно — мне дорого Ваше внимание. Спасибо!
Большое спасибо господину Гундареву за драматический стоп-кадр, вызвавший учащённый отклик моего старого сердца.
Сюжет? Да он прописан автором и выложен зримо каждым словом, каждой деталью — от рождения сына до прощального «окно заливает пурпурный свет. Смеркается», и отец «слегка сжимает руку сына и молча поднимается. Сейчас его согбенная фигура чем-то сродни одинокому саксофонисту. Сын знает, что отец будет рядом. И сегодня.
И завтра. И всегда». Что больше этого может сказать подробное развитие сюжетной линии «одинокий отец любовно растит сына».
Можно, конечно, не доверяя предвзятой оценке сына, расписывать масштабы таланта отца-графика, но автор обходится коротким многосмысловым «отказываясь от поездок на международные конкурсы».
Вовремя сказанное слово-факт не сегодня признано успешной заменой развёрнутого сюжета. По памяти, могу ошибиться:
«Время — вещь необычно длинная. Были времена, прошли былинные. Ни былин, ни эпосов, ни эпопей. Телеграммой лети строфа. Воспалённой губой припади и попей из реки по имени ФАКТ».
Из таких фактов соткано повествование «Сердцебиение».
Сказанное — это всего лишь моё мнение. Да, и благодарность за метафору:
«Смерть — это только равнины,
Жизнь — холмы, холмы…».
Благодарю Вас, уважаемый Лазарь Израилевич, за глубокий и тонкий анализ моего рассказа. После таких слов «и пальцы просятся к перу, перо к бумаге…»
Кстати, мной не назван автор метафоры: «Жизнь — холмы, холмы…»
С удовольствием его представляю — Иосиф Бродский.
Очень искренне, очень трогательно, очень грамотно… Но это, к сожалению, не рассказ и не повесть. Это всего лишь зарисовка, эпизод из жизни. Для превращения его в художественное произведение этому эпизоду не хватает СЮЖЕТА. А это и есть самое сложное в создании художественного произведения: сюжет, развёртывание действия, конфликт, драма, кульминация…
А жаль! Ситуация, показанная автором, могла бы быть развёрнута в интересный напряжённый рассказ. Попробуйте, автор!
Как приятно получить отзыв от автора, творчество которого привлекло моё внимание ещё со времён «Новой Литературы».
Относительно сюжета. Мне кажется, многие современные авторы спокойно без него обходятся, и от этого их произведения, кажется, ничуть не страдают.
В этом же рассказе я применяю своеобразный стоп-кадр, как у Тарковского: лишь одно мгновение перед операцией. А в этом мгновении преломляется вся жизнь — и отца, и сына… Во всяком случае задумка была именно такая.
В любом случае спасибо за Ваше внимание, Александр!
Не согласен с предыдущим «литературоведом», но поскольку автору критический отзыв понравился — хвалить (научно) не буду 😉
Если честно, мне нравится автор отзыва, а сам отзыв — не очень. Хотя он написан искренне, без желания меня обидеть. Ещё Вольтер учил нас уважать иное мнение…