Конечно, любой писатель в своём творчестве в какой-то степени автобиографичен, неизбежно вкладывает свои психологические черты в литературных героев. Не в этом дело. Дело в способности к объективизации, отчуждению личных особенностей, умении и желании взглянуть на дело со стороны, а не манипулировать творчеством, совершая то ли ритуальные, то ли магические действия по продолжению своей жизни в виртуальном пространстве искусства. Это очень трудно объяснить, но здесь совершенно разные типы творчества.
ТРИ «О» И.А. ГОНЧАРОВА
Названия всех трёх важнейших романов И.А. Гончарова («Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв») начинаются с «О», даже с «Об». Возможно, это случайность, а, может быть, и нет. Гончаров был не чужд символизма и, хотя и не раскрыл нигде тайну своих «О», не исключено, что вкладывал в эти буквы какой-то тайный смысл. Первоначально последний роман писателя должен был называться «Художник», но в конце концов «нарисовался» именно «Обрыв», что наводит, конечно, на мысль о нарочитости такой «рифмовки» в названиях его книг. Во всяком случае, этим подчёркивалось, что все три романа представляют собой некое единство, цикл, трилогию, объединенную общей проблематикой и типом главного героя.
Недостатка в спекуляциях по поводу этих «О» в литературе о Гончарове нет. Это и ноль, символизирующий тщету существования главных героев, и кольцо — символ патриархального ритуально-мифологического восприятия вечно возвращающегося, возобновляемого времени — в отличие от разомкнутого, векторного, образа времени, текущего к неведомой для теряющего веру человека цели и олицетворяющего суету жизни. Основания есть для такого понимания, тем более что романы Гончарова и сюжетно стремятся закольцеваться, вернуться к началу. Концовка «Обломова» наподобие сказки про белого бычка или побасенки про попа, у которого была собака, переходит в начало, как бы приглашая перечесть роман заново. Главный герой «Обрыва» Райский пишет роман «Вера», в котором должны быть отражены события романа «Обрыв». Жизнь и литература диффузно перетекают друг в друга. «Что ты пишешь там, — спрашивает Татьяна Марковна Бережкова Райского, — драму иль роман, что ли?» «Не знаю, бабушка, — отвечает герой, — пишу жизнь –выходит роман, пишу роман — выходит жизнь». Роман Райского, впрочем, не идёт дальше подготовительных записей, эпиграфа, посвящения и первого слова. Но слово это — «однажды» (опять на «о»), которым начинается «Обыкновенная история». Как видим, Гончаров закольцовывает свою трилогию, как бы меняя местами автора и героев. А ведь известно, что именно И.А. Гончаров сам и послужил прототипом для своих главных персонажей, в особенности для Обломова.
«Что творится? Персонажи пишут!» — таков был уже в ХХ веке деланный ужас Наума Коржавина по поводу, кажется, творчества Э. Лимонова. Но нового тут мало. Это явление породил ещё Х1Х век. Гончаров как раз и был тем самым персонажем, который написал свои произведения — о самом себе. Да, этот человек очень мало походил на писателя — властителя дум, наставника и духовника человечества. Ф.М Достоевский писал о И.А. Гончарове, что «этот гладко выбритый чиновник с глазами варёной рыбы словно в насмешку был одарён Богом блестящим талантом».
Конечно, любой писатель в своём творчестве в какой-то степени автобиографичен, неизбежно вкладывает свои психологические черты в литературных героев. Не в этом дело. Дело в способности к объективизации, отчуждению личных особенностей, умении и желании взглянуть на дело со стороны, а не манипулировать творчеством, совершая то ли ритуальные, то ли магические действия по продолжению своей жизни в виртуальном пространстве искусства. Это очень трудно объяснить, но здесь совершенно разные типы творчества. Во всяком случае, Гончаров был человеком, своим бытовым обликом очень мало напоминающим традиционный образ творца, как он сложился в сознании читателя, воспитанного на образцах «высокой» литературы. Маркиз де Лень, осторожный чиновник, человек, одержимый манией преследования, затеявший нелепую тяжбу с Тургеневым, — он, конечно, в очень большой степени не только автор, но и персонаж своих произведений. И именно этим опередил своё время, предвосхитив ХХ век. Гончаров мог бы стать русским Кафкой или Прустом, если бы только сумел преодолеть реалистическое бытописательство и изобрести поток сознания. Но до этого не дошло. Хотя, в сущности, его бальзаковский реализм и гоголевско-диккенсовский юмор проявились с наибольшей силой именно в маргинальной области повествования — в том, что касалось второстепенных персонажей вроде слуги Обломова Захара. Главные же герои Гончарова удаляются от реалистического «правописания», оголяясь порой до метафизической схемы. Особенно это касается, конечно, Обломова, который не то социально-психологический портрет разложившегося крепостничества, не то резюме русского человека, не то вневременная схема какого-то буддистского жизнеотказа. Если три «О» Гончарова образуют как бы трёхмерное пространство, разворачивая три варианта судьбы русского романтически настроенного юноши, то «Фрегат «Паллада» добавляет 4-е — временное и иноземное — измерение, позволяя совершить истинный выход в мифологическую сферу. Обломов — это такой русский Будда, самодостаточный, но как бы не уверенный в своей правоте, немного стыдящийся своей апатии.
В две «благородные» истины укладывается философия Обломова: 1) «Когда же жить?» и 2) «Я не другие!»
Действовать во внешнем мире значит не жить. Истинная жизнь происходит где-то внутри — в мечтах, грезах, снах, интроспекциях, в нащупывании своего «Я». В этом предугадан экзистенциализм ХХ века. Быть наедине с собой — это вовсе не скучно, вернее, как свидетельствует и Иосиф Бродский, нельзя недооценивать скуку — это единственно возможное метафизическое состояние, единственный способ выпасть из времени, одолеть его. Насколько не любил Обломов свои зеркальные отображения (как его автор — свои портреты), настолько же самозабвенно, с головой, погружался в море рефлексии. Там обретает он истинный смысл своего существования — ответ на страшный печоринский (лермонтовский) вызов: «Мало ли людей, начиная жизнь, думают кончить её, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками». Какая страшная, искушающая, в сущности, сатанинская мысль! Сколько поколений свихнулось на ней! Обломов — нежить, но он добр, для него ценность человеческой личности заключается не в сословной принадлежности, исторической или социальной роли и даже не в персональных достоинствах, а просто, безо всяких условий, в самой себе. Самое оскорбительное для «Я» — это отчуждение, отстранение («Какой-то Обломов!..» — не «Я», т.е. «Другой», — экзистенциальный ад (по Сартру).
Обломов — самый сильный изо всех героев трёх «О» И.А. Гончарова. Он не впадает ни в пошлость, ни в дилетантизм, остаётся верен самому себе. И его победа над временем абсолютна. «Пока останется хоть один русский — до тех пор будут помнить Обломова», — слова И.С. Тургенева. Вопрос, конечно, как долго ещё останется хоть один русский…
И.А. Гончаров прожил долгую жизнь. Трудно даже представить себе, что он на два года старше М.Ю. Лермонтова, ведь умер чиновник-писатель почти в самом конце Х1Х века, пережив бурное время, полное общественных страстей, смен целых эпох исторического развития, изменения психологии русского человека. Всё пролетело мимо. От деспотизма и соблазнов времени удалось откупиться романами на «О», отстояв внутреннюю невозмутимость, своё право на эскапизм и улиточное существование.
Поражает внешнее совпадение структуры романов «Герцога» Сола Беллоу и «Обломова» Ивана Гончарова. И там, и здесь мы видим главных героев — интеллектуалов-мечтателей. В «Герцоге» мечтания выражаются весьма наглядно – в письмах всем: знакомым и незнакомым, живым и мертвым, родственникам и мыслителям, президентам и издателям, церковным деятелям и Богу, а также самому себе. У Гончарова мечтания Обломова тоже весьма впечатляющие – они показаны в виде беспредметных фантазий о своем счастливом и успешном будущем с женой или без нее, но сначала в воспоминаниях о своем не менее счастливом детстве, иногда в форме «снов Обломова». И там, и здесь также профессионально убедительно показаны так называемые житейские «треугольники» (у Гончарова – «треугольник» условный): главный герой, его друг и его подруга (жена или возлюбленная). В обоих произведениях главный герой расстается с подругой, причины разные, но там и здесь подруга остается с другом главного героя. Эти подруги главных героев сильно отличаются. Ольга (у Гончарова) – чистая русская, почти тургеневская девушка-женщина, Маделин (у Беллоу) – очень американизированная и очень конкретная, «заточенная» на результат персона. Различны и друзья главного героя. Штольц у Гончарова – честный, очень деловой и очень успешный человек, реальный продукт немецкого воспитания своего отца. Деловит и успешен, но по-американски, и Валентайн Герсбах: «Он начинал учебными программами на радио, а теперь он везде. Он в комитетах, в газетах. Читает лекции в Хадассе… читает свои стихи. В Темплах. Вступает в Стандарт-клуб. Он еще на телевидении…». Таким образом, наши предположения о сюжетной сопоставимости двух произведений – «Герцога» Сола Беллоу и «Обломова» Ивана Гончарова не надуманны, а отличия – они есть, они существенны: другой писатель с другой историей, другая страна и другое время. Однако, в обоих романах главные герои, в силу своих психологических особенностей, своего воспитания и своей жизненной «легенды», — оба не в состоянии справиться со своей ситуацией, быть на «плаву», оказываются житейски дискредитированными.
«Герцог» опубликован через 100 лет после «Обломова». В этом промежутке столько написано для сравнения, что удивляет прямая через эти две точки из столь разных культур, эпох и языков. Например, Кьекегор, которого называют основоположником экзистенциализма, ровесник Гончарова. Он умер незадолго до выхода «Обломова» и маловероятно, что Гончаров о нем знал.
««Герцог» опубликован через 100 лет после «Обломова». В этом промежутке столько написано для сравнения, что удивляет прямая через эти две точки из столь разных культур, эпох и языков».
——————————————
Именно этот факт и был мне особенно интересен.
Сравнивать можно все что угодно, но уподобление, на мой взгляд, выглядит наттянутым. Представить, что Обломов писал письма во все стороны, у меня не выходит.
Для меня довольно неожиданно созвучие с моими наивными взглядами и на Гончарова и на Обломова с выходом в экзистенциализм. Это еще надо прожить, осмыслить. Один этот повод стоит благодарности.
Сказать можно об искажении русской литературы и ее истории. Автор привел еще одно свидетельство канонизированной лжи, распространенной в образовании и «изучении».
«Жизнь и литература диффузно перетекают друг в друга.»
____________________
Это проявление так называемой «нечёткой иерархии».
Кстати, в современном (сумасшедшем) Мире она (нечёткая иеррхия) «рулит», и это «руление» усиливается с каждым годом
Joseph K: 30.04.2025 в 04:07
Что же вы остановились, говорите и Б, что Кафка и Пруст — плагиаторы, растащили и присвоили Гончарова.
Не хлебом единым.
Как всегда, такой широкий обхват, что аж голова кружится! Ну, кто бы мог подумать, что насквозь русскому «чиновнику-писателю» Ивану Андреевичу Г. всего-то было полшага до Кафки и Пруста, и юмор-то у него совсем-то не свой, а тоже вроде бы свистнутый у Диккенса, а реализм, так у самого Бальзака — все-то он у них скопировал: сплошной «плагиат» выходит. Ну, слава Б-гу, хоть до «бахтинской карнавальности» в своем «О» в кубе не дошел, и то хлеб!