Отца убили крестьяне, по дороге из Дарового в Черемошну. Удушили подушкой от экипажа. Отец пил, развратничал. Дворовых девчонок Акулинку с Катькой клал себе в постель вместе и порознь — жеребец! Тоску свою после смерти жены вымещал на холопах — сек их смертным боем на конюшне. Труп пролежал два дня в поле — никто не хватился.
ДОСТОЕВСКИЙ: ЮНЫЕ ГОДЫ
Отставной штаб-лекарь Михаил Андреевич Достоевский был тонкогуб, скуласт и носил узенькие жандармские бакенбарды. Сын Федор — в него: та же скуластость, тот же кинжальный блеск серых глаз. Хотя характером похож скорее на мать — Марию Федоровну, из семьи купцов Нечаевых, воспитанную гувернантками в романтизме и незрелой мечте.
Федор родился в казенной квартире при Мариинской больнице для бедных, где отец служил после военной отставки врачом-ординатором. Рядом с больницей — приют для подкидышей, дом умалишенных с толстыми решетками на окнах и кладбище бродяг и душегубов. Божедомка — мрачный угол Москвы.
Отец был жесток, ревнив и неуступчив. С годами эти качества становились все более невыносимы для окружающих. Михаил — старший, за ним — Федя, потом еще пять братьев и сестер, и после каждого нового ребенка — взрыв подозрительности и обидных упреков.
«Клянусь тебе, друг мой, самим Богом, небом и землею, детьми моими и всем моим счастьем и жизнью моею, — оправдывалась Мария Федоровна перед деспотом-мужем, — что никогда не была и не буду преступницей сердечной клятвы моей, данной тебе, другу милому…»
Род Достоевских происходил из Литвы. Упоминание о нем в юго-западных летописях и старинных матримониальных актах. В ХVШ веке вельможный род оскудел, а потомственными русскими дворянами они станут только в 1827 году, когда ординатор Мариинской больницы получил чин коллежского асессора, и вся семья была вписана в дворянскую книгу Московской губернии. Принадлежность к высшему сословию давала право на покупку имения. Две деревеньки с сотнею крепостных — Даровое и Черемошна — составят их вотчину.
Мать часто болела. Федор запомнил ее руки: тонкие, как будто прозрачные, с синими прожилками. Она умерла от чахотки. Ему тогда было 15 лет. Отец запил. Бросил службу — по причине ослабленного зрения и дрожи в правой руке. Двоих старших сыновей — Михаила и Федора — он повез в Петербург определять в Главное инженерное училище, что разместилось в жутковатом Михайловском замке.
«Всепресветлейший, державнейший, великий государь, император Николай Павлович…» — писал в своем прошении об устройстве сыновей на казенное содержание доктор Достоевский. Но приняли только Федора, «сверх штата», на собственный счет.
Кондукторы, как называли воспитанников младших классов, учились ходить строем под барабан, чертили своды и фортификационные валы. Федор Достоевский проявлял усердность, писал папеньке в деревню подробные отчеты, что выучил и с какими оценками. А когда сам летом 1839 года получил письмо из имения, то бешено завращал глазами, упал как подкошенный и забился в страшном припадке с дерганьем рук и ног и липкой пеной у рта. Впервые тогда с ним случилась эпилепсия.
Отца убили крестьяне, по дороге из Дарового в Черемошну. Удушили подушкой от экипажа. Отец пил, развратничал. Дворовых девчонок Акулинку с Катькой клал себе в постель вместе и порознь — жеребец! Тоску свою после смерти жены вымещал на холопах — сек их смертным боем на конюшне. Труп пролежал два дня в поле — никто не хватился. Потом наехали судебные власти, а крестьян тех, что душили, уж и след простыл — в бегах! В 18 лет Федор Достоевский напишет хватающие за душу слова: «Человек есть тайна».
Однажды, на старших курсах, его послали с каким-то поручением к великому князю Михаилу Павловичу, брату царя. А он задумался о своем, не расслышал приказа. «Эких же дураков присылают», — бросил великий князь обидное.
В 1843 году Достоевского выпустили из училища с чином инженера-подпоручика. Он был зачислен при чертежной Инженерного департамента. По этому поводу был устроен обед на вырученные у опекуна деньги — с шампанским и «конфектами». Потом, правда, пришлось идти к старухе-процентщице с закладом — часами на серебряной цепочке и табакеркой, доставшейся от развратного отца. Когда не было денег, уходил в трактир — там давали чаи сколько влезет, или писал дома, греясь от свечки. Первое опубликованное произведение — перевод романа О. Бальзака «Евгения Гранде», в шестой и седьмой книжках журнала «Репертуар и Пантеон» за 1844 год. А в декабре был задуман роман с благородными, но несчастными героями — «Бедные люди». «Если мое дело не удастся, — писал Федор брату о романе, — может быть, повешусь».
Ходила легенда в инженерном училище, что план некоей куртины, сделанный Достоевским в масштабе, попался на глаза императору, и Николай Первый поставил суровую резолюцию: «Какой идиот это чертил?!» Оставаться в департаменте не имело смысла — Достоевский подал в отставку. Тем более, что настоящее его призвание увенчалось первым триумфом. Некрасов, получивший рукопись романа «Бедные люди», влетел ночью в квартиру отставного военного инженера и давай его сонного целовать и тискать.
А потом еще Белинский ласково принял у себя в доме: «Вы наша надежда!»
Суетливо пробегали дни под дымчато-серым петербургским небом. И пришло раннее утро 22 декабря 1849 года, когда привезли в тюремных возках арестантов из кружка Буташевича-Петрашевского, и Федор Михайлович услышал собственный приговор:
«За участие в преступных замыслах и распространение письма литератора Белинского, наполненного дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти… лишен всех прав состояния… к смертной казни расстрелянием.»
Достоевский стоял в арестантском балахоне, ожидая казни. Но в этот момент подлетел, осаживая коня, офицер с адъютантским аксельбантом. Взмах белого платка — монаршая милость.
«Жизнь!», — выкрикнул Достоевский.
Уважаемый Борис Неплох, как отметили почти все Ваши читатели, написано между хорошо и очень хорошо. Я за очень.
Вероятно, того же мнения и господин Joseph K: по-моему, только чувством острой зависти можно объяснить его злобный выпад.
Не нравится автор — не читай его. Это так просто.
Здоровья и успехов Вам. У нас наступил праздник Шавуот. Если у Вас тоже, — поздравляю.
Никакой зависти, а тем более желчи у меня к вашему автору не было и нет. Хочет продолжать делать свои картинки-зарисовки и разменивать свой талант, который я надеюсь у него ещё остался, не смотря на десятилетия журналисткой — второй древнейшей профессии — поденной работы, дело его личное. Просто мне кажется, что ещё способен на много более серьёзное, чем эти поделки, Творчество!
Спасибо, уважаемый Лазарь! И Вас тоже с праздником Шавуот. Хаг Самеах! Здоровья и благополучия!
Присоединяюсь к тем, кто оценивает очерк высоко.
Спасибо, Борис, что обратились к этой необычной, погружённой в омут страдания и, в этом смысле, типично российской фигуре. Фигуре, хотя и надломленной, но исключительно глубокой, страдающей, ищущей, произведения которого ) можно ещё и ещё перечитывать. Но не часто, потому что они бьют по нервам, в них Ф.М. пытается найти смысл нашего существования и ты понимаешь, что это далеко не просто. Ни до него ни после в российской литературе ( даже включая Л.Толстого) не было такого писателя
«Идиот» и «Преступление и наказание» мои настольные книги. Бьёт по нервам отношение к евреям. Но это не уровень вагнеровского махрового , бессмысленного антисемитизма- это уровень поиска, сражения, уровень поиска и борьбы. Ф.М. не принимает иудео-христианство, но и не отвергает иудаизм с порога, это , повторяю поиск, вечное сражение, в его еврейско-христианском стокновении вышибаются искры есть живая жизнь.
Лев, я абсолютно с Вами согласен. Достоевский — метущаяся, страдающая душа. И часто гениальный в своих прозрениях. Его можно читать и перечитывать. Его нужно читать и перечитывать. Потому, что отыскивается все новый смысл. Спасибо Вам за Ваш комментарий.
Присоединяюсь к оценке И. Гальперина.
Но хотел бы кое-что добавить к портрету писателя в юности. Речь о весьма распространенной склонности русских гениев впадать из одной идейной (идеологической, политической, религиозной и т. п.) крайности в другую — противоположную. Вот идейный облик молодого Достоевского, сделанный видным русским философом Вас. Зеньковским: “Надо иметь в виду, что еще после появления в печати «Бедных людей» у Достоевского его прежний романтизм сильно накренился в сторону социализма; особенно сильно было в это время влияние Жорж Занд и французского утопического социализма… Идеалистически окрашенный социализм и связывал Достоевского с «петрашевцами». «Я уже в 1846-ом году был посвящен (Белинским), — писал Достоевский в Дневнике, — во всю «правду» грядущего «обновления мира» и во всю «святость будущего коммунистического общества»”.
А вот что в том же Дневнике пишет бывший петрашевец о народе, с которым когда-то собирался обновлять мир на пути к коммунистической святыне: “Именно для народа война оставляет самые лучшие и высшие последствия . Как ни освобождайте и какие ни пишите законы, неравенство людей не уничтожится в теперешнем обществе. Единственное лекарство – война. Пальятивное, моментальное, но отрадное для народа. Война поднимает дух народа и его сознание собственного достоинства. Война равняет всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении человеческого достоинства – в жертве жизнию за общее дело, за отечество”.
«Хотя характером похож скорее на мать — Марию Федоровну…»
_________________
По-моему, Фёдор и от отца взял очень многое…
Про него (многогранного извращенца) вполне можно было бы написать следующее:
Пусть он слегка с годами сдал —
В душе таким, как был остался,
От извращений не страдал —
Скорее ими НАСЛАЖДАЛСЯ!
А, как писатель он… на любителя (простите Некрасов и Белинский 😉 ) Меня, например, внуренний монолог в сочетании с внешним диалогом раздражает.
P.S. А написано действительно хорошо
Очень хорошо написано.
Кто-то из Ваших поклонниц, по-моему, здесь уже вроде бы Вас хвалил, что, мол, у Вас «очень легкое перо», возможно даже чересчур: прямо-таки — бабочкой порхающее. Вот Вы с ним, а может оно само по себе, порхаете с одного душистого,- на ваш вкус, — цветочка на другой. Вот вам, пожалуйте, красивенький этюдик с полуразложившегося Амстердама, а вот Джон Леннон с своей полусумасшедшей японской подругой Йоко Оно, борющиеся за «Мир во всем Мире», лежа в кровати, а то Шлому — тьфу ты — Зигмунда Фрейда вспомните, а теперь вот и до Достоевского добрались, но всё так — почти мимоходом, главное — чтоб было поживописнее… Снимочки-картинки такие почти, для очень легкого, занимательного чтения, лежа на диване.
Мне кажется, в комменте желчи налито с перехлёстом. Написано автором о Достоевском очень сбалансировано, здраво, непредвзято, диалектично. Гладкость — не главное достоинство профессионала, хорошо пишет тот, кто хорошо думает.