После окончания Бобруйского ремесленного училища Борис стал краснодеревцем. И дернуло же его завербоваться на Север, под Воркуту.
ПОРТРЕТ ИЗ ОГНЯ
Судьба еврея-детдомовца
БЕГСТВО В ФАНЕРНОМ ЯЩИКЕ
Отец погиб на фронте. «Пал смертью героя» — было написано в похоронке. Мама умерла сразу после войны. От голода, от волнений за близких. На вокзале запах паровозной гари. Из Томска до Гомеля возвращались неделю. Кипяток на станциях. Сутолока общего вагона: детский плач, гармошка, инвалиды на костылях.
Его взяла к себе тетя, но жил он у нее недолго — время было трудное, и бог ей судья! Так он оказался сначала в детприемнике (это была настоящая тюрьма — с охраной и решетками на окнах!), а потом в детском доме среди двухсот таких же несчастных, полуголодных, ожесточенных маленьких граждан советской страны. Страны победившей фашизм. А он был евреем. Единственным среди всех в затерянном деревенском детдоме в 20 километрах от райцентра Гомельской области.
Борис В. рассказывал:
— Из того первого детского дома я бежал — били, издевались — не выдержал. Встал в пять утра, спрятался в фанерную будку, в которой привозили хлеб. Вскоре пришел извозчик, и мы поехали. Так в фанерном ящике, а потом, хватаясь за борта грузовиков-полуторок и, наконец, «зайцем» на поезде добрался до Гомеля. В Гомеле решил разыскать сестру, мне казалось, что она живет где-то возле базара. Приехал, есть хочется. На рынке бабка блины продавала. Была у нее полная тарелка, замотанная в какие-то тряпки. А блины аппетитные, намасленные. Стал я возле бабки тереться. Улучил момент, когда она отвернулась, и хвать несколько блинов. А бабка в крик: «Вор! Ловите вора!» Такое впечатление, что все, кто там был, бросились за мной в погоню. А я отсиделся под прилавком и через щель в заборе ушел. По дороге достал из-за пазухи блины и съел. До сих пор помню их вкус и количество — четыре.
Был уже вечер. В парке стемнело. С танцплощадки звучала «Рио-Рита». Он ходил среди гуляющих, ждал, пока кто-то бросит недокуренную папиросу жутко хотелось курить. В тот вечер он случайно встретил своего брата. Брат в составе музыкантской команды играл на танцах. Они не виделись несколько лет, а казалось, что прошла вечность.
В детский дом его потом вернули. Не в тот, в другой. И надо было привыкать к новой жизни.
ТОВАРИЩ СТАЛИН ЦВЕТНЫМИ КАРАНДАШАМИ
Среди детдомовцев ходила устная молва: нужно хорошо нарисовать портрет товарища Сталина цветными карандашами, и сразу придет счастье — будешь есть картошку, сколько влезет, пить компот, в общем, наслаждаться жизнью. Но если нарисуешь плохо, посадят в тюрьму, а потом расстреляют глухой ночью. Борис решил рискнуть. Достал открытку с изображением, сел рисовать. Сталин получился веселый, рот скривился в полуулыбке, а главное похожий: щетка усов, нос с горбинкой, на кителе звезда Героя. Рисунок похвалил завуч, а он был сам художник, известный своими портретами членов правительства — товарища Берии, товарищей Молотова, Кагановича, Микояна. Весь Гомель ему заказывал эти портреты, выполненные в технике «сухой кисти».
— Пошлем твою работу на конкурс. А пока пусть повесит в Ленинской комнате, — сказал завуч.
Но счастья, увы, это не принесло. 13 мая 1952 года — он хорошо запомнил, ведь это был день его рождения, утром в спальне кто-то громко сказал, чтобы слышали все:
— Сегодня после отбоя жидам будем делать темную!
Как обещали, так и сделали. Били ногами, со всей детской жестокостью, били остервенело, как будто совершали казнь. Он старался закрыть ребра, лицо и по голосам различал обидчиков. У него был друг закадычный. И он тоже бил, потому что, если бы он отказался, на следующий день темную делали бы ему. И он струсил.
Месяц после этого Борис ходил в синяках. Страшно болели живот и ребра. Потом он, конечно, рассчитался с каждым в отдельности. А, встречая по жизни своих сверстников из других детских домов, Борис узнал такую подробность. Оказывается, примерно в тех же числах мая 1952 года избивали евреев-сирот и у них. Как будто кто-то дал специальную команду. Уж не сам ли товарищ Сталин — Отец Всех Детдомовцев, которого рисовали цветными карандашами. Ведь именно в то время развертывалось «дело врачей», а в «Правде» под заголовком «Убийцы в белых халатах» помещали колонки из еврейских фамилий.
БАЛЛАДА О ПИОНЕРСКОМ ГАЛСТУКЕ
Детдом заставлял быть сильным. Борис стал лучшим спортсменом — бегал, прыгал, играл в футбол. И часто приходилось драться. Однажды за драку его хотели исключить из пионеров. Пришел совет дружины в полном составе в спальню, чтобы отобрать пионерский галстук. А галстук был спрятан в тумбочке, под вторым дном. А возле тумбочки стоял Борис с «заточкой» — ножом, выточенным из пилки, — такие были у каждого, уважающего себя детдомовца.
— Не подходи, убью! — кричал пионер.
Совет дружины пожаловался парторгу, а тот, наоборот, похвалил провинившегося:
— Вот так и надо защищать свой галстук. Ведь галстук — частица нашего знамени.
И его не исключили.
МЕЖДУ ВОРКУТОЙ И КОТЛАСОМ
— Знаете, какая судьба уготована была детдомовцу: ремесленное, потом тюрьма. Я сам был часто у черты. Но, видимо, Бог меня берег для чего-то другого.
После окончания Бобруйского ремесленного училища Борис стал краснодеревцем. И дернуло же его завербоваться на Север, под Воркуту.
Между Воркутой и Котласом была столярная фабрика. Работали там, в основном, зэки и, в редких случаях, вольнопоселенцы. Туда же отправили пятьдесят бывших детдомовцев, погнавшихся за северными надбавками. В первый же день их заставили ловить баграми бревна из реки Вычегды. Северная река холодная даже летом. Несколько человек заболели воспалением легких в первый же день. В ответ вся их группа решила объявить голодовку. Они не ели восемь дней — требовали начальство. Уже начали опухать и едва передвигались. Начальство не шло. Однажды к ним пришел старик — бывший зэк. Ваш барак, — сказал он, — на костях. Для начальства вы — мусор. Мой вам совет. Идите в контору, требуйте аванс, начинайте работать. А будет возможность, бегите отсюда без оглядки.
ЯЩИК СГУЩЕНКИ
Бориса и его друга, как бывалых футболистов, пригласили участвовать в первенстве исправительно-трудовых учреждений Архангельской области. Матч, с которого его увезли на носилках, он запомнил на всю жизнь. Полузащитник из команды противника, по виду — жилистый урка — со всего маха ударил его бутсой по косточке, выбил хрящ на ноге и нога вмиг превратилась во что-то большое и бесформенное. И была адская боль. Но этот же случай спас от еще большей беды. Когда они с другом вернулись с чемпионата по футболу, в их бараке никого не было. Во время их отсутствия кто-то украл ящик сгущенного молока — 48 банок. Всем обитателям барака досталось по банке. И каждый получил приговор — три года условно.
КОСТЕР ВО ДВОРЕ
Он всегда любил рисовать. А после армии окончил сначала художественное училище — факультет «монументальное искусство», затем Институт живописи в Минске, стал членом Союза художников, выставлялся. В 1979 году, на следующий же день после отъезда в эмиграцию его мастерскую взломали, а картины сбросили во дворе и подожгли.
«Вкусная» история — особенно с учётом того, что я из Гомеля, а отец родился в Речице.
Рынок в Гомеле — это особое место — рядом с железной дорогой и Моховым переездом. Мы там рядом жили в здании кооперативного техникума, который стал потом кооперативным институтом. Там мать преподавала, а потом, заболев раком, умерла.
Самое главное, что произошло в этом месте — это то, что там родился я, осчастливив Мир своим появлением на свет.
До сих пор не могу понять за что этому Миру привалило такое счастье — ведь он (Мир) меня не заслужил. 😉
Лапидарно, как всегда у Бориса. Но не слишком ли коротко, пунктиром, недоговаренно?
Согласен с Вами. Есть ощущение недоговоренности.
Я учился в Гомеле. Помню вокзал и рынок. Домики с высоченными заборами. Вековые липы.
Может будет продолжение?
Ну, вот, Григорий-Цви, а у меня мать родом из Речицы, а потом ее семья переехала в Гомель и эвакуировалась уже оттуда.
Я ей когда-то распечатку сделала об уничтожении евреев в Гетто Речицы. А она рассердилась: «Зачем ты мне это принесла». Ей больно было думать о тех, кто остался в месте, где она родилась.
Мы все — родня. А ругаемся, как чужие.
«Мы все — родня. А ругаемся, как чужие.»
_____________________
А я-то думаю — откуда в вас эта так мне знакомая «семейная» склочность? 😉
Очень верное утверждение: «Мы все- родня»! Но для героя моей истории родни не нашлось. И опеку над ним взяло на себя государство. Как оно защищало его интересы, об этом и документальный рассказ. Каково было еврейскому мальчику в сталинском детдоме? Я, кажется, на этот вопрос ответил. Это подлинная история, без всяких прикрас.
Дорогой Борис, не мне Вам говорить, что следование подлинности событий не имеет никакого значения в опыте художественного отображения жизненных коллизий.
Вы же помните, что сказал Набоков в своих «Лекция о зарубежной литературе»:
«Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком: «Волк, волк!» – выбежал мальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок; литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком: «Волк, волк!», а волка за ним и не было. В конце концов бедняжку из-за его любви к вранью сожрала-таки реальная бестия, но для нас это дело второстепенное. Важно совсем другое. Глядите: между настоящим волком и волком в небылице что-то мерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток, эта призма и есть литература.»
В том то и дело, что в данном случае это не литература, а журналистика. Отражение событий в манере дневника.