Яков Наерман: Ты Мне — Я Тебе или Бартер по-Советски

Мы разговорились. Гале (так звали проводницу) было лет тридцать пять. Она не была красавицей, но сегодня таких называют «секси»: сбитная, с широкими рёбрами и узкой талией, чуть раскосыми глазами и широкими скулами — явными признаками татарской крови, и уложенной в корзиночку косой. Она начала с того, что не любит свою работу проводницы, в основном из-за постоянных пьяно-похотливых приставаний дорожных ухажёров…

Яков Наерман

ТЫ МНЕ — Я ТЕБЕ ИЛИ БАРТЕР ПО-СОВЕТСКИ

«Обмен — это искусство убедить кого-то, что твоя старая лошадь ценнее, чем их новый осёл.»
Марк Твен

Вместо вступления

Торговля существовала задолго до того, как придумали деньги. Предки выкручивались как могли: меняли вещи на услуги, вещи на вещи, услуги на услуги. Потом к всеобщей радости изобрели деньги, но и от старых привычек не отказались. Наоборот назвали простой обмен красивым словом бартер. «Шило на мыло» менялось всегда. Всяческим обменам посвящено множество сказок, но в них почему-то всегда воспевался неравный обмен: медведь получает вершки (ботву), а мужик — корешки (репу, картошку); щука обещает исполнить все желания Емели, если он отпустит её; а принцесса в андерсеновском «Свинопасе» меняет свою девичью честь на трещотку.

Обмен был в ходу и во времена развитого социализма: страны советского блока объединялись в СЭВ — Совет Экономической Взаимопомощи; дефицитную книгу можно было получить, сдав 20 килограммов макулатуры; а квартиры не меняли только те, кому нечего было менять. Но все эти обмены были вполне законны, и рассказывать о них не так уж интересно.

Я хочу рассказать о «теневом» бартере, который был либо не совсем легальным, либо вовсе нелегальным. На эту тему можно вспомнить сотни анекдотов и баек. Однако я ограничусь всего тремя эпизодами, произошедшими лично со мной. Мне кажется, они смогут дать некоторое представление о феномене бартерного распределения товаров и услуг в нашей «той» жизни.

In Vino Veritas — Истина в Вине

В июле 1970 года мне было девятнадцать. В свои первые студенческие каникулы я исполнил давнюю мечту: пешком перейти через Кавказский хребет. С группой из дюжины горных туристов мы отправились из осетинского села Алагир, поднялись на Мамисонский перевал и спустились в грузинский городок Шови. Оттуда нас автобусом довезли до Амбролаури — городка в десяти километрах от знаменитых виноградников Хванчкары. И там наши пути разошлись: я провёл пару восхитительных дней в горной Грузии, а потом доехал до Кутаиси, откуда через неделю должен был лететь в Москву.

Оставшуюся неделю я планировал провести на Черном море, в Батуми. Но тут вмешался злой рок: внезапно объявили вспышку холеры, первые случаи которой обнаружили именно в Батуми. Черноморское побережье закрыли, а вскоре поползли слухи, что всю Грузию вот-вот закроют на карантин. Надо было срочно уезжать.

Поменять билет оказалось невозможно — аэропорт был переполнен толпами людей, стремившихся вылететь до объявления карантина. Цены на билеты у перекупщиков взлетели до безумных высот. Я поселился на местной турбазе, а проведя в аэропорту целый день, понял, что соревноваться с местными, готовыми платить сотни рублей, у меня нет шансов.

Найдя поблизости симпатичную хачапурную, я решил расслабиться. Заказал пару горячих хачапури, достал из чемодана бутылку знаменитой «Хванчкары» — одной из трёх, купленных мною на винодельне.

Вдруг ко мне подошла молодая стюардесса, лет тридцати, в форме. Она извинилась и спросила, где мне удалось достать настоящую «Хванчкару».

— Купил на винодельне, — ответил я.

Она вздохнула:

— Я специально согласилась на рейс в Кутаиси, чтобы привезти отцу бутылку к его шестидесятилетию. Он всю жизнь мечтал попробовать «Хванчкару» — любимое вино Сталина. Мне пообещали достать бутылку к следующему рейсу, но, похоже, этого рейса уже не будет: Грузию закрывают надолго…

— У меня похожая проблема, — сказал я. — Билет на Москву только через четыре дня, но, видимо, я застряну здесь надолго.

Я достал второй стакан, разлил остатки вина и предложил тост:

— За везение… хотя бы одному из нас!

Мы выпили, познакомились. Её звали Надя. Я достал из чемодана одну из двух оставшихся бутылок и протянул ей.

— Поздравь папу от моего имени. Ничего, если на «ты»?

Она ошеломлённо посмотрела на меня, но даже для приличия не стала отказываться.

— Сколько я тебе должна?

— Ничего, — ответил я. — Возможность творить бескорыстное добро выпадает нечасто.

Она улыбнулась:

— Тогда дай-ка и я попробую отплатить добром за добро. У тебя ещё бутылка есть?

— Да, одна.

— Покажи билет!

Я протянул ей свой билет. Надя посмотрела на него и, сказав «Подожди здесь», ушла. Минут через десять она вернулась.

— Наш рейс через час. Командир экипажа подписал. Подойди к первому классу за полчаса до вылета. Чемодан не сдавай, я сама за тобой зайду. Если спросят — скажешь, что ты племянник Нади Воробьёвой, старшей бортпроводницы. А последнюю бутылку придётся отдать командиру.

Глядя на моё ошарашенное лицо, она добавила:

— А ты прав: творить добро действительно приятно!

Белки за Витамины

В июле 1979 года я возвращался из командировки из Мичуринска поездом Астрахань–Москва. Поезд прибывал в Москву в 9 вечера. Мама заказала купить по дороге ведро вишни на варенье, и я спросил проводницу, на каком полустанке это лучше сделать. Она с готовностью взялась мне помочь и даже показала, как проверять ягоды: часто верхние ягоды сильно отличались от остальных.

Мы разговорились. Гале (так звали проводницу) было лет тридцать пять. Она не была красавицей, но сегодня таких называют «секси»: сбитная, с широкими рёбрами и узкой талией, чуть раскосыми глазами и широкими скулами — явными признаками татарской крови, и уложенной в корзиночку косой. Она начала с того, что не любит свою работу проводницы, в основном из-за постоянных пьяно-похотливых приставаний дорожных ухажёров (я понял, что это — предупреждение и выключил заигравший было флирт) и постоянного воровства («уже нет двух простыней и одного подстаканника»). «Если б не продукты — давно бы ушла!»

— Какие продукты?

— Вы, москвичи, не очень понимаете, как живёт остальная страна, работающая на столицу. Мясо, сыр, колбаса и масло, которые я привожу из Москвы — единственные на всё наше семейство. Но это как повезёт, если мы прибываем без опозданий.

— Не понял.

— Мы прибываем на Павелецкий вокзал в полдесятого вечера. До дежурного гастронома на Смоленской набережной, который работает до одиннадцати, — минут двадцать на такси. Дают два кило в руки. Мы с моей напарницей по вагону, Олей, меняемся: раз она сдаёт бельё и вагон, раз — я. А в семь утра поезд отходит назад. Так вот и маемся, как жонглёры в цирке.

И тут вдруг меня осенило.

— Галя, а хочешь, я тебе всё, что нужно, куплю и к приходу поезда принесу, а ты мне по дороге — ягод или овощей?

— Ты чо, правда?

— А почему нет? Мне в магазины всё равно ходить, а от моей Автозаводской до Павелецкой — десять минут на метро.

— Давай попробуем, коль не врёшь. Мы будем в Москве в следующий раз ровно через неделю, в такую же среду. Ольгин черёд бежать в город, а я всё равно остаюсь в вагоне. Так тебе чего привезти?

— Хороших астраханских помидоров и персиков.

— А воблу хочешь?

— Спрашиваешь!

— На вот, авансом, — и она достала из-под полки полиэтиленовый пакет с настоящей астраханской воблой.

— Ой, спасибо! Сколько с меня? А что тебе-то надо?

— Всё, что уже озвучила.

Через неделю, без четверти девять, с двумя сумками продуктов я был на перроне. Поезд пришёл вовремя, но Галя, увидев меня, всплеснула руками:

— Ой, а я ведь тебе не поверила: мало ли что пассажиры мне говорят, и ничего не привезла. Стало быть, продукты ты мне можешь не отдавать. А что там у тебя?

Я показал.

— Ой, как всё классно! И даже две палки полукопчёной!! Слушай, а давай я тебе вдвойне заплачу!

— Нет, Галь, наживаться я на тебе не буду. Вот чеки, с тебя сорок два рубля. Но давай, если кто-то из нас не сможет, пошлём телеграмму.

— Да, конечно. Вот мой адрес, — и она написала адрес на какой-то квитанции. — А хочешь, я тебе икры чёрной привезу: у нас как раз сейчас нерест пошёл.

— А сколько стоит банка?

— Полтинник!

— Ну, давай, вези.

Я никак не мог подумать, что речь шла не о стограммовой баночке со стерлядью на синем фоне, а о двухлитровой. Икра была браконьерская, неочищенная, малосольная и необыкновенно свежая и вкусная.

Наш плодово-выгодный обмен продолжался месяца полтора. Ни до, ни после мы не ели столько ягод и фруктов. После вишни пошли персики, абрикосы и сливы, потом — груши и яблоки. Потом — арбузы и дыни. И бесподобные астраханские помидоры… Но вся эта бартерная активность со временем стала тяготить: уйма времени на стояние в очередях за продуктами, встречи на вокзале, и самое хлопотное — «пристраивание» фруктов и ягод. После первого рейса мы заполнили все ёмкости, которые у нас были под варенье. Съедать всё мы не успевали, так что часть приходилось выбрасывать. Да и нагрузка на мою аспирантскую стипендию выросла непомерно. Аспирантура подходила к концу, и времени на все эти продуктовые шухер-мухеры не было совсем.

Поэтому, когда я получил телеграмму: «Поменяла маршрут. Пока приезжать не буду. Галя», я вздохнул с облегчением.

Мясные Уравнения

Шел первый год аспирантуры. Я начал самостоятельную жизнь и съехал от родителей. Всё, что можно было позволить на стипендию аспиранта — это комната в коммунальной квартире на Автозаводской улице. Я пытался доказать, прежде всего самому себе, что могу прожить безбедно на аспирантскую стипендию в шестьдесят рублей в месяц. Меня вдохновляла восьмидесятипятилетняя соседка Прасковья Васильевна, которая умудрялась жить на тридцать шесть рублей в месяц: шесть рублей уходили на коммунальные услуги, а остальное — по рублю в день — на питание. Но ей не приходилось тратить на свиданки с цветами, встречи с друзьями, сигареты, выпивку, поездки и подарки на дни рождения. (О жизни в коммуналке я расскажу как-нибудь отдельно.) Короче, денег не хватало катастрофически, и если б не эпизодическое репетиторство и всякие случайные подработки, в бюджетный поворот я бы не вписывался никак. Работа над диссертацией занимала всё больше времени, и на регулярное репетиторство я подписываться не мог. Лейтмотивом у меня тогда была фраза: «Бедность — это не порок, но… большое свинство!»

Через дорогу от нашей многоэтажки располагался магазин «Мясо». Мясо туда завозили редко, да и качество оставляло желать лучшего. Иногда из окна я видел очередь перед входом в магазин. Это означало, что завезли мясо. Тогда я спускался, занимал очередь и, с какой-нибудь книгой или учебником, терпеливо ждал часа полтора, чтобы купить положенные «два килограмма мясных продуктов в одни руки». Половина — это были кости, из которых можно было сварить наваристый бульон для супа. Остального мне хватало на несколько дней калорийной жизни.

Заняв очередь, я отходил минут на тридцать в тень на задний двор, где можно было посидеть, покурить и спокойно почитать свою книгу. Как-то я увидел там парня лет двадцатипяти в белом переднике, в котором я узнал одного из продавцов магазина. Он сидел, курил и держал в руках учебник матанализа для вузов. Это меня удивило.

— Учишься? — спросил я.

— Да, пытаюсь, — ответил он, затягиваясь. — Ни хрена не понимаю.

— А где ты учишься?

— В «Плешке», — сказал он.

Так называли институт народного хозяйства имени Плеханова, что на Стремянном переулке, возле метро Серпуховская.

— В вечернем?

— Нет, в заочном. Не по этому я делу! Но «корочка» (так называли диплом) мне — позарез. Без неё так и буду всю жизнь мясо рубить. Мне бы только эту грёбаную математику скинуть! Остальное у меня схвачено!

Я посмотрел учебник: самые элементарные функции, пределы и производные. Предложил помочь. Он спросил, сколько я возьму за репетиторство и сколько — за выполнение домашних заданий.

— Давай разберёмся, что ты знаешь, а потом поговорим, — сказал я.

Вечером мы сидели у меня в комнате. Мясника звали Гена, и для знакомства он принёс полбатона настоящей салями, вкус которой я почти забыл. На встрече стало ясно, что он не знает буквально ничего: о каких пределах и функциях можно было говорить, если он не только не ведал, чем отличаются логарифмы от косинусов, но и не имел понятия о положительных и отрицательных числах.

Я согласился делать за него задания и пытаться как-то объяснять, что я там наковырял. Мы договорились, что вместо денег он будет расплачиваться мясом и колбасой. Так начался наш «математически— мясной бартер». Мне это было как нельзя кстати: времени на его математику я тратил не больше, чем на стояния в очередях. И у меня появились в избытке прекрасное мясо и колбасы, за которые я ни копейки не платил.

Все задания были у него на «5», но через пару месяцев надо было сдавать главный письменный экзамен по математике. Успехи же мои в репетиторстве, мягко говоря, были ограниченными, и шансов на сдачу экзамена у него были минимальными.

И тогда Гена взмолился:

— Слушай, Яш, может, ты пойдёшь и сдашь за меня? На фотографии мы похожи, да и смотреть никто не будет. Почерк в заданиях и на экзамене будет тот же. Один раз! Заплачу, сколько скажешь.

— Не нужны мне твои деньги, — ответил я.

Идти на откровенный подлог очень не хотелось. Но мысль о том, что все мои усилия и наше «мясное сотрудничество» окажутся напрасными, колола и не давала мне покоя. Он-то мне мясо исправно поставлял, а я свою часть обязательства проваливал. В итоге я согласился.

Накануне экзамена мы с Геной приехали в Плехановский институт, чтобы разведать обстановку. Экзамен должен был проходить в большом актовом зале. Я изучил, где будет сидеть комиссия, как рассаживают студентов, и на следующее утро, взяв его документы, пришел в институт.

На входе в аудиторию стоял длинный стол, за которым сидели двое, и около тридцати студентов стояли в очереди. Они здорово отличались от привычных очных студентов: большинству было за 30, солидные, прилично одетые… Подошла моя очередь. Я протянул зачётку. Женщина за столом, не глядя на меня, нашла в списке Геннадия Дорофеева, и, даже не подняв головы, вручила мне экзаменационную папку. На обложке были имя, фамилия, курс и название экзамена, а внутри — с десяток листов чистой проштампованной бумаги. С этой папкой я прошёл в зал, оставил свой рюкзак на столе у входа и сел где-то в середине аудитории. Минут через пятнадцать дверь закрылась, и нас стали рассаживать через ряд и через два места — на третье. Слева от меня посадили брюнетку, при виде которой я на время забыл, для чего пришёл: в двух метрах от меня в ожидании письменного экзамена по математике в московском институте имени Плеханова сидела живая Клаудия Кардинале из «8½» и «Однажды на Диком Западе». В светло-голубой блузке она смотрелась явно более привлекательной, чем в чёрно-белом фильме Феллини. Кинозвезда явно нервничала. Я тоже начал нервничать. Раздали билеты. Перед этим нам объяснили, что заданий — четыре варианта, и поэтому пытаться подглядывать или подсказывать не имеет смысла.

Задач было четыре. Я не ожидал, что они будут настолько элементарными, и через полчаса я всё решил. Уходить, понятно, до окончания экзамена было нельзя, поэтому я делал вид, что продолжаю работать, а сам мог спокойно поглядывать на свою соседку. Она это заметила, и, похоже, не возражала, поскольку две верхние пуговицы на её блузке как-то невзначай оказались расстёгнутыми, и она повернулась ко мне полубоком. Я понимал, что сдача экзамена под чужим именем — не лучшая обстановка для заигрывания, и решил, что пойду сдавать свои бумаги вместе с «Клавой» (так я про себя окрестил эту Клаудию). Однако моему мужскому самолюбию был нанесён небольшой удар: она явно видела, что я всё закончил, и знаками попросила о помощи. Я кивнул. Она переписала свои задачи на один лист, лихо скинула его на пол и ногой подвинула в мою сторону (с ногами там тоже было всё в порядке). Я быстро решил эти четыре задачи, передал красавице, и она всё быстро переписала. Я предвкушал слова благодарности вместе с номером телефона. Однако, когда мы вышли, её уже не было. Мне стало грустно, я почувствовал себя обманутым, и мне захотелось выпить. Поэтому появившийся сияющий Гена, который сказал, что столик в ресторане «Арагви» уже заказан, был очень кстати.

Наступили каникулы. А потом Гена исчез. Я спросил о нём в магазине, и по неопределённости ответа понял, что исчез он не по своей воле. Я с ужасом думал, что мои подвиги с экзаменом могут всплыть. К тому времени мне уже было известно, что за подлог, который мог быть квалифицирован как мошенничество или фальсификация документов, полагалась уголовная статья 198 «Обман потребителей или мошенничество», за что мне потенциально светил срок до 3 лет. Как минимум — полный крах аспирантуры и карьеры.

Я сам себе пообещал, что если пронесёт, то больше никогда («Бог, бог, предупреждай, но не наказывай!»). Пронесло. И я выполнил своё обещание. Во всяком случае, я залёг на дно и больше никакими сомнительными бартерами не грешил.