Лев Мадорский: Как мы с Толиком рассмешили Марка Розовского

Делать что-то «для хохмы» было его установкой, жизненной целью, фишкой, так сказать, фирменным знаком. Может быть поэтому был он всеобщим любимцем, хотя и постоянно попадал в рискованные ситуации.

Лев Мадорский

КАК МЫ С ТОЛИКОМ РАССМЕШИЛИ МАРКА РОЗОВСКОГО

В конце шестидесятых прошлого века, когда начиналась Оттепель, при студенческом театре МГУ возникла удивительная театральная студия «Наш дом». Почему удивительная?

Во-первых, потому что в её спектаклях студенты разных институтов, не имеющие актёрских дипломов, ставили хоть и самодеятельные спектакли, но высокого художественного уровня. Во-вторых, среди актёров студии были такие таланты как Геннадий Хазанов (студент эстрадного училища), Семён Фарада (Бауманский институт), Александр Филиппенко (физтех), Александр Аксельрод (медицинский институт), Марк Розовский (журфак МГУ), Илья Рутберг (МЭИ) и другие. И, в-третьих, студией руководили Розовский, Аксельрод и Рутберг. Все они, как вы догадываетесь, с пятым пунктом, который в то время, несмотря на Оттепель, мягко выражаясь, не приветствовался.

Розовский рассказывал, что в горкоме партии, где постоянно запрещали спектакли студии, был комический случай. Один из работников горкома сказал открытым текстом: «Ты же должен понять: Аксельрод, Розовский, Рутберг… Ну хоть бы один был, а то сразу три». А я ему: «А ты знаешь, что Ленин сказал?» — «Что?» — встрепенулся он. «Не каждый подлец антисемит, но каждый антисемит — подлец».

В 1960 или в 1961 году в студии был объявлен конкурс во вновь организующийся «Театр песни». Я в то время уже начал писать песни, которые пел с переменным успехом в КСП (Клуб самодеятельной песни), но мне хотелось большей аудитории. Теперь понимаю, что песни были слабые, заунывно-нудные, псевдо-трагические. Что-то похожее на плохое подражание Александру Вертинскому. Хотя, если задуматься, никаких особых трагедий, кроме, может, изредка любовных неудач, в жизни моей не происходило.

Мы пошли вместе с другом Толиком, который тоже учился в «Гнесинке» ( Музыкально-педагогический институт имени Гнесиных ) и был старше меня на курс. Прослушивание происходило на Моховой, в том же здании, что и сцена «Нашего дома». В объявлении был указан номер телефона. Я позвонил, узнал, что в комнате прослушивания будет рояль, и решил гитару не брать. О том, что Толик тоже собирается выступить, я заранее не знал. Впрочем, если бы и знал, то не пытался бы отговорить (голос моего друга был лишён вокальных достоинств), так как, если он что-то задумал, то отговаривать его было бы бесполезно. Толик делал многое по причине, которая далеко не всем покажется уважительной, для хохмы.

Делать что-то «для хохмы» было его установкой, жизненной целью, фишкой, так сказать, фирменным знаком. Может быть поэтому был он всеобщим любимцем, хотя и постоянно попадал в рискованные ситуации. Например, однажды, узнав случайно домашний телефон и имя-отчество ректора Бауманского института, Толик позвонил, представившись корреспондентом «Комсомольской правды», и спросил: «Правда ли, что в ваш институт есть процентная норма для евреев?». Одно перечисление его «хохм» заняло бы слишком много места для этого рассказика, да и не об этом я хочу сегодня вспомнить…

Мы приехали с опозданием, когда прослушивание уже было в разгаре, и заняли очередь за девушкой лет двадцати и мужчиной явно не студенческого возраста лет 40-45. И девушка, и мужчина были с гитарами. Наконец, подошла наша очередь. Студент, который следил за порядком, сказал, что проходить можно только по одному.

— Ничего, не волнуйся, — уверенно возразил Толик, — у нас дуэт.

За столом сидело три человека. В центре, как позже выяснилось, был Марк Розовский.

Я сел за рояль и запел. Куплетов было довольно много и порядком уставшая комиссия явно страдала, дожидаясь конца моей грустной тягомотины. В памяти почему-то задержались только первые строчки:

Мальчик маленький, шёл по улице,
Тихо песенку напевал.
Он не знал зачем люди хмурятся,
Горя горького не видал.
Он не знал зачем люди старятся...

И тут вдруг я с удивлением не столько увидел сколько почувствовал, что за моей спиной что-то происходит. Несмотря на грустные слова, среди сидящих за столом прокатился смешок. Продолжая петь и играть я обернулся и понял, что мой друг в своём репертуаре и запустил очередную хохму: он танцевал под музыку. С удовольствием посмотрел бы как он это делает, но не решался прервать песню. Между тем происходило нечто странное: чем печальнее становились слова и музыка, тем смех комиссии всё нарастал. В самом трагично-кульминационном финале все трое уже хохотали, чуть не падая со стульев. Тут надо сказать, что Толик занимался танцами, даже принимал участие в танцевальных конкурсах и отлично танцевал тогда запрещённый рок-н-ролл. Но как он умудрился на фоне такой грустной песни рассмешить Розовского и других (возможно, это были Аксельрод и Рутберг), я не знаю.

Позже, когда просил показать что он танцевал, Толик отказывался: «Импровизацию повторить невозможно».

Не правда ли, весь этот танцевально-песенный наворот напоминает сцену из Джером Клапка Джерома «Трое в одной лодке, не считая собаки», когда в интеллигентной компании профессор читал трагическую историю на французском языке, а Джордж, который не понимал по-французски и думал что читают юмористический рассказ, покатывался с хохоту, чтобы показать как знание французского, так и тонкое чувство юмора.

После окончания песни-танца Розовский и его товарищи жали нам руки, просили оставить координаты, сказали, что сообщат о результатах, но так и не сообщили. Может быть потому, что Театр песни по каким-то причинам так и не был образован.