Кирим Баянов: La Maladie

Ты любишь меня? Странные вопрос, учитывая то, что я убил того, кого любила она. Любила ли? Но я победил его в честной схватке. Мог умереть и я. И уже дважды. А если так подумать, то ни единожды, и не дважды. Простит ли она меня?

[Дебют] Кирим Баянов

LA MALADIE

1

Медь волос ее, жар губ. Андалусские скулы. Глаза, как изумруды. Белая кожа, как лен. Я выстелю тебе путь розами и позабуду дорогу домой.

Но мы на равнине, где подметает ковыль пыль, и оседает на волосах. Вместо роз сухая земля, а вместо дома ветры. Они продувают все и вся, и вьются флаги на моих вимпергах. Они черные как смоль. Белый крест. Бреют птицы, кружа в серых небесах. Наша дорога — полынь, и горька луна. Горько даже солнце, которое зависло над горизонтом, словно белый дукат. В серых небесах птицы. Они парят над землёй, у Орле, как черные облака, белый снег в свинцовом мареве, хуже, чем вид на кладбища. В этой сухой земле нет добра. Пыль и полынь под ногами. Конь бредет словно тощая тень помора на крутых ногах. Она тихо держится за меня сзади, и я все чаще думаю о ней. Она так близко и все же так далека. Медь волос ее, андалусские скулы. Кожа, как лен, глаза изумруды.

Мой отец был барон. А я сын его. Но мой щит пересечён полосой. Ублюдок, бастард. И меч мой таков[1]. Она держится за мою цепную рубаху, и кольчуга на юбке покрывает коня. Мы движемся тихо, едва-едва по Гиень. Конь устал. Я тоже. Я слышу, как шуршит под ветром ее льняная рубаха и трут лосины седло. Мы — странная пара, которая держится за нить. Она ведёт. Нас ничего не связывает, кроме сиюминутной тревоги, зла, бед, и горя. И беда — наша дорога. Птицы кружат, как камни. Тяжёлые серые небеса. Я думаю, что она забыла его, но это не так. Она все еще помнит, а я лишь тот, кто украл ее мечты, воспоминания и любовь. Была ли она? В незнании — счастье. Но я не чувствую их. А только печаль и ветер, птиц, кружащих, как камни над нами. Персть земли. Ее бросят на мою могилу, если мы не пройдем кордон. Там должно быть немного солдат. Пики все осложнят.

Я веду нас по равнине, не принуждая коня. Он бредёт сам собой, стукая копытами по земле. Запах трав в зеленой весне. Сколько еще нужно жертв, чтобы остановить эту войну? Мне кажется, много. Но меня не касается.

Ее тоже. Она, как чума. Сначала погибают от лихорадки, потом на поле брани. Потом варят тела и отделяют от костей мясо, чтобы отправить мощи домой. А еще — она не щадит ни детей, ни стариков. Я видел многое. Это уже моя третья война. Я устал. Так, как птица в клетке, как камень. И буду камнем. Без чувств, без мыслей, без воли. Меня не касается. Я еду домой. Туда, куда должны были отправить мои кости. И отделяют мясо от костей. Я видел многое. Наверно поэтому мои глаза перестали быть серыми, и их поволокла дымка.

Мы едем неспеша. Конь едва переставляет копыта. Ему нужна еда.

Последние струпья овса в моем мешке. Я вешаю его на луку, и задерживаюсь у седла. Ее щеки как лен, кожа, как снег. Прямые волосы раздувает ветер, и в глазах ее пыль и персть. Она смотрит на земли с презрением. И на птиц, черных, как смоль. Мои флаги реют по ветру и ничего не торжественно. Только ее спина и осанка. Это земля без радости.

Небеса тянутся. Серые и пустые. Как кладбище. Оно для кораблей, которые вернулись домой. Только в этой гавани нет мира и надобности. Они плывут по небосклону, большие и белые, торосы облаков. Корабли без пристани, гавань без кораблей.

Наконец мы спешиваемся. Ночь уже сияет звездами, — спокойными и безмятежными, как гроздья и кисти шиповника, колкие и холодные. Свет от луны.

Я расстилаю попону, и мы долго лежим, глядя на них. Звездное полотно. Ветер почти унялся, пыль на ковыле. Пыль на ее волосах, на моих. Они серые, как дым и пыль на траве. Стипа и полынь. Ее волны над полем почти унялись, и лишь слышен былинок шорох. Шорох земли.

Я не положил меч между нами, потому что все еще хочу ее. Но смотрю в небо. Оно черное, как деготь. Звезды, как смерть. Там холодно и одиноко — в этой вечной ночи. Там пепел и горсть земли. Там плещется Уроборос. И слетаются вороны на кресты. Почти как всю дорогу. Скоро застава и бой. Никто не даст нам уйти свободно. И что-то еще в этой ночи. Мой бастард хлещет холодным огнем. И я кладу его между нами, думая, что все еще одинок. Одиночество в холодной и мерзлой ночи, вечной ночи одиночества и пустоты.

Ты моя, Анталлена. Я — твой Морренхедд. И я усыпаю с этими мыслями.

2

День новый. На пустошах плещет ковыль. Снова ветер. И колышутся мои стяги. In spiritus sancti. Amen.

Дрожат пальцы и в груди что-то чавкает. Кажется, моя война подходит к концу. Но дрожь в руках унимается, и мы снова верхом.

— Есть хочешь?

Мы вместе хотим. Но она молчит. Мы не ели ничего приличного больше недели. А в последний раз день тому назад.

Застава близко. Я вижу ее уже отсюда. Четверо пеших и один конный. Интересно, сколько в бараках? Снять ее с седла и оставить здесь, пока все не закончится? Но так нас сразу заподозрят. Есть шанс, что нас пропустят, как виллан. Я укрываю попоной щит и меч. Заряжаю короткие арбалеты, и кладу их в кофры на боках кобылы. На всякий случай. Пятеро, это немного. Интересно, сколько в бараках?..

Подъезжаем. Двое у коновязи, третий у котелка. Четвертый с конным стоят перед бревном на козлах. Они завидели нас сразу. Пустоши тем и хороши, что все видно. Пока не придают нам особого значения. Это хорошо.

— Небеса снова темные…

Я опускаю голову. Птицы кружат вдалеке — маленькие черные точки. Плывут в сером мареве облака. Пульс. Он всегда учащается перед боем. И я его усмиряю. Превращаюсь в камень.

Офицер спрашивает, куда мы едем. Говорю, в Орле.

— Откуда?

— Из сел.

— Чего не сидится?

— Держим путь к ее тестю.

— К родным, значит.

Она кивает. Киваю и я. Конный подъезжает ближе. Почти вплотную.

— Что под попоной?

— Скарб.

— Ладно. Валяйте.

Попона съезжает. Я поправляю ее прежде, чем она упадет, но капитан замечает герб на моем мече. Черная птица, непохожая на орла.

— Постой.

Капитан очень близко. Отворачивает попону, и вдруг хватается за меч. Но я оказываюсь сильней. Какой-то момент мы стоим друг к другу бок о бок, — он держится за рукоятку меча, а я за нее и за его руку. Я все равно оказываюсь сильней, вырываю меч из ножен и из его рук, ударяя ему под подбородок. Капельки крови веером покрывают мое лицо, ее за моей спиной. Кто-то орет. Начинается паника. Из бараков бегут лучники. Первых двух я укладываю из арбалетов. В бараке звучит тревога. Или это в моей голове? Перехватив меч капитана, метаю его. Он ударяет в спину одного из солдат. Хватают пики.

Ранят коня, мне не жить. Кобыла взбрыкивает не кстати. Анталлена падает в грязь. Я усмиряю гнедую, наезжая на второго, и подминая его под копыта. Давлю третьего. Копыто падает по его жилету, по груди, по лицу. Выворачивая меч, ударяю четвертого под дых и сношу голову. Снова шлейф красных капелек. Он обляпывает мое лицо, цепную рубаху и коня. Я сжимаю латную перчатку и ударяю в лицо очередного. Железо утопает в мягких тканях, рвет кожу, сминает, крошит зубы, ломает нос. Я поднимаю коня на дыбы, топча следующего. Сколько еще? Из бараков выбегают четверо. Двое дезертируют. Один лучник. Один без ничего. Стрела тонко поет, врезаясь в круп лошади. Она опрокидывает меня, прижимая к земле. Роет землю. Мне достается копытом. Кто-то насел, пытаясь выкрутить меч. Не удается. Кобыла, лежа на земле, служит мне последнюю службу, перебивая мечнику ноги, сбивает с ног. Снова стрела. Пика. Скрежет металла о металл. Боль в груди. Я вырываю меч из-под кобылы и перехватываю, снова метаю. На сей раз в лицо. Солдат вскрикивает, падая навзничь. Второй лежит под лошадью. Покалеченный. Я поднимаю меч и заканчиваю дело. Бой учит не замечать ничего, ни ударов, ни ран. Иначе не выжить. Пика под моей грудью обломана. Падает кровь. Моя. Лучник вскидывает арбалет и начинает сопротивляться. Она на его спине. Обхватила его ногами и руками. Дьяволица. И откуда в ней это? Она вскидывает кинжал и в одно мгновение становится тихо.

Я поднимаюсь с колен, ступая рядом с откусанным языком, который как желе расплылся в грязи. Мешаю грязь с кровью подкованными сапогами. Тихо звенят мухи. Она вынимает из горла солдата кинжал. Грязная и мокрая. Лицо обляпано кровью. Тихо и покойно. Пульс. Он трепещет во мне и толчками гонит кровь. Я не камень. Как бы ни хотел им быть. Сдавливает дыхание. Чувствую, как обломок пики давит на кость.

Время кидать камни, время их собирать.

Я ранил его пикой в бедро, и теперь он мучается в лихорадке. И скоро умрет. А такое чувство, будто в лихорадке я. И давно умер. Только не закопали. Не закопают и в этот раз. Обломок пики выходит с кровью и ломает ребро. Я держу его. Поваленные в грязь тюки с соломой, горох в крови.

У нас будет еда. И это все, о чем я думаю, падая в грязь.

3

Прибой. Кричат чайки. А может это шум крови. Или шум моря в моей голове.

Я ранил его пикой в бедро. Началась гангрена. Он лежит далеко отсюда в чужой земле. За ним ухаживают, но скоро лихорадка возьмет его. Она взяла и меня. Не помню. Когда в последний раз меня ранили. Мне всегда везло. Что это? Шум моря? Или кровь в моей голове.

В ее глазах страх и презрение. Боль адская. Успела ли она меня отнести в барак? Или мы на земле? Она растирает рукояткой моего меча в миске подорожник. Что-то я проваливаюсь в сон. Он ласков и нежен со мной, как никогда. Холод. Я лежу на земле. Я слишком большой. Она не смогла меня оттащить в барак. Попона. Плед. Одеяла. Все равно холод. Ей удалось стянуть с меня кольчугу. Несут неспеша облака небеса. Такие же серые и свинцовые, как недавний дождь. Я вижу небо, потому что лежу на спине. Скольких трудов ей стоило, чтобы меня перевернуть и стянуть рубаху…

Я вижу небо. Оно плывет в моей голове. Она промыла рану и продезинфицировала. Снова холод. Нет! Ее ручки. Тонкие пальчики. Такими играют на лютне или виоле. Я чувствую ее медленные, успокаивающие движения. Подорожник на моей груди. Она размазывает из него кашу, проталкивая пальцами в рану. Сколько мы уже здесь? День? Два? Я плохо помню. Время кидать камни… время их собирать. Я думал, что это лихорадка, а это жар от огня и холод.

Капель. В лужах скапливается вода. Она нагребла руками землю, положила на нее попону, и втащила на нее меня. Соорудила тент из попоны капитана, который потерял язык от своего меча, и которого я добил. Растянула ее на прутьях и теперь мне не страшен дождь. Развела огонь и растерла подорожник. Она снова сменила мне повязку, и моет руки в проточине. Когда она возвращается, я смотрю в попону и слышу шум моря. Кричат чайки, отдаляясь на утес. Она не дает мне упасть в сон, и гладит мои волосы. В ее глазах больше нет страха и презрения тоже.

— Ешь.

Она подает мне миску с гороховой похлебкой, и в ней даже есть мясо. Поднимает мне голову и кормит.

Мы сидим под навесом из попоны, а вода ласково бьет по настилу. Ее дробь успокаивает и убаюкивает. Теперь мне можно спать. Лихорадка прошла, но все еще не улеглась боль. Саднит грудь. Болят ребра. А вода капает. Идет дождь. Она перепачкала лосины и рубаху. Моя кровь на них и грязь. Повязка на мне сухая. Рана больше не кровоточит. Мы сидим под попоной и чадит костер. Он небольшой и квелый. Но согревает. Теперь я чувствую тепло. Она приспособила большие миски под утки, и выносит их каждый раз, когда я справляю нужду.

Скоро я сам встаю. Но добраться до бараков не могу. Мы опять сидим под тентом. Она выстирала рубаху и свои лосины. Переоделась в исподнее солдат, которое нашла в сундуках. Мы здесь не больше трех дней, но задерживаться дольше нельзя. Солдаты убежали, но скоро вернутся. Нужно ехать. Еще одна ночь. На этот раз сухая и ветряная. Но ветер теплый. Я снова заглядываю в ее глаза. Они как звезды. Зеленые звезды под черным покрывалом ресниц.

Мой меч…

Он здесь. Я ласкаю его, как ее. Он блестит под звездами. И шествуют мертвые. Где-то там. Далеко. Высоко. Нахтволк. А потом Мабон. И мы снова едем. Конь капитана шумно дышит. Мы слышим шорох травы, трепет былинок. Покрывало из ковыля волнуется на ветру. Оно серебряное и стальное под светом луны. Моя лихорадка успокаивается, оставляя меня слышать крики чаек. Но они в моей голове. Это как что-то слепое, серое небо. Сейчас оно черное. Светит луна. И мы, шатаясь, едем на капитанском коне. Ему почти ненужно поддавать под дых и править по старой, заветревшейся земле. Корки грязи скрывает полынь и ковыль, и мы тихо бредем под звездами. Они яркие и теплые. Как слезинки костра. Я чувствую, что больше ненужно биться, ненужно сражаться, и осталась теплая прель трав, теплая гавань ждет нас дома, и мы поддаемся ее теплу и манящей руке.

Ветра раздувают ее каре из прямой меди и снуют в моих волосах. Обдувают наши лица и вертят волнами траву. Мы все еще друг другу кто-то, но уже не никто. Этой ночью мы почти пересекли границу. А дальше только тепло очага и родные утесы. Крики чаек и шум моря. Я твой Морринхедд, ты моя Анталлена. И что с того, что твое имя не так прекрасно и благозвучно. Я тоже не он. Мы были когда-то теми, кем никогда не были, и все это прошло. Счастье в неведении. Но лишь тогда, когда немыслимо все, что вокруг. А эта ночь, как следующая, как и после нее, — в ней я чувствую сладость и плен чар. Запах травы. Он терпкий и свежий. Заставляет дышать. И мы дышим, потому что живы. И впереди гавань души, и отдохновение очага.

Ты любишь меня? Странные вопрос, учитывая то, что я убил того, кого любила она. Любила ли? Но я победил его в честной схватке. Мог умереть и я. И уже дважды.

А если так подумать, то ни единожды, и не дважды. Простит ли она меня?

Я похороню ее, как себя, если она скончается от цинги или от язвы. Я похороню ее, как себя, потому что я моложе нее лет на надцать. А может время заберет меня прежде.

Но мы путешествуем под луной, и серебрит поле стипы она. Гоняет волнами теплый ветер. Поле, как море. И я больше не думаю о смерти. Мы не думаем ни о чем, кроме воздуха, теплого ветра.

Звучит виола и скрипка. Они, как сердце, как музыка ветра. В моей голове. В моем сердце. Мы почти прибыли. И скоро дорога, и поле оборвутся утесом. Жалкое зрелище, — крики чаек, — но где-то во мне просыпается незаконный сын барона и мое детство. Оно всегда было на краю моря. В этих местах и фиордах, на утесах Большой земли, и я покрываю ее спину поцелуями, как ее. Не касаясь, не смея дотронуться. Как вор, который не может дотянуться до злата. Она сидит передо мной, раскачиваясь в такт коню. И мы едем. Мы едем домой, потому что волнуется стипа и теплый ветер ласкает нам кожу. А потом она будет смотреть на море. Как русалка, которая покинула его и выбрела в поле. А выйдя в поле… осталась одна.

Станет ли она моей? Будем ли мы всегда?

Она нежно касается моего меча, руки, проскальзывая своими тонкими пальчиками по моему бахтерцу. Ее тонкие пальчики, высокий рост и гибкая спина. Ее алые губы, как жар огня. Ее медь волос, как ржавый стяг. Ее белая кожа, как снег. Снег, как вода. Украденный сон. Легконогая лань. Ее тонкое личико. Влага и жар.

Она стоит у моря на ветру. И ветер треплет ее льняную рубаху, белую и пушистую, как бязь, как пыль ее глаза. Засеянные стипой и злом, горем и бедами, покоем и тишиной. Она стоит у моря на ветру. И ветер треплет ее рубаху, как белый шелк. Ее глаза, как пыль. Как дорога ее судьба. Как пыль от дорог. Поют канторы и звучит печаль. А она стоит на ветру. И ветер треплет ее ржавый стяг. Как пятно запекшейся крови.

Это лихорадка… Она до сих пор со мной.

© Кирим Баянов «Тёмные Аллели» 2025

Примечание

[1] Акватинта. Имеется в виду «Черный Принц», Эдуард, принц Уэльский (1330-1376), правитель герцогства Гиень с 13 в. Прозвище по цвету лат.