Кирим Баянов: Backing Home

Распущенные почки вербы, жёлтые листья яблонь. Подёрнутые охрой листья кустарников и винограда, — таким я увижу Крым…

Кирим Баянов

BACKING HOME

Мыслями я всё ещё в Кагосима-сити. Порою в Мобиле на разгрузке. Не знаю даже, чем запомнился мне этот день. Шёл дождь. По-весеннему мелкий и непродолжительный. Блестели крышки трюмов. На пристани припарковался шевроле с открытым верхом. Из него била бешенная музыка и были слышны ликующие крики возбужденных подростков. Казалось им весело. Всё это оживляло пасмурную картину и шумный шорох дождя.

Порою я ухожу мыслями в Бремен. Эмоции ещё не перегорели. Мои нервные клетки всё ещё разговаривают со мной вспышками ярких воспоминаний. Но я возвращаюсь всё больше и больше в душную тихую комнату, впитывающую покрытыми дешёвыми обоями городской шум и редкие к вечеру отголоски Кагосима-сити. В лоджию, на самом краю полусна и дрёмы, в жаркий полдень Неаполя, с раскрытыми окнами, у подножия Сакурадзима. Пишу несколько строк и впадаю в безбрежное восхищение мелкими и несущественными деталями, местами, событиями, в которых мне довелось побывать.

Кагосима-сити стирается понемногу из моей памяти, и я устраиваюсь на диванчике в прокуренном кубрике. Жду причала. Через две недели я окажусь в пределах Китая и вылечу первым же рейсом в какой-нибудь городок ближе к Амстердаму. Потом сяду в поезд и направлюсь к себе домой.

Поездки на автобусе, как и на мото почему-то не входят больше в мои расписания. Я устал и напряженно слежу за линией экватора. В Норфолке я познакомился с одним байкером. Он сказал, что отправляется в рай. Не знаю, что это значит, но может быть, когда зеркало мне скажет, что туда отправляются все, кто перед ним, я встречу его снова и спрошу, где это место.

Лайнер останавливается в одном из городков Кореи и там курсирует по берегам Синейджу.

Пхенан-Пукто и Чагандо особенно живописны. Но в этом пустом безделье, я лишь сторонний наблюдатель и мне видны их огни. Огни больших городов в чёрной ночи обычно так манят своим теплом.

Я стою у борта, возле надстройки и жду очередных сверкающих ярче звёзд над полотнами мегаполиса.

Задумываюсь о беспредметных, текущих, словно морская пена, ударяющая в борт судна, незначимых и неважных, мелких делах. Они скрадывают мои мысли о возвращении тех, которые мне приятны и дороги. В один момент забывая о Кагосима-сити и его прошлом в нём, будто окунаюсь в мирно колышущиеся волны Западного залива, меряю его бурлящие воды взглядом, в котором полно застарелой грусти и меланхолии.

Окунаюсь во тьму, приятную свежим ветром и легкой прохладой, чувствуя, что она целует меня в лодыжки. Словно Дьявол, шепчет мне лесть и фанфары, заставляя меня парить на носу карго. Я соглашаюсь, немного поколебавшись и забываю, что было со мной дурного и скверного; всё, что будет.

Я всё ещё в Мобиле. Подставляю лицо порывам теплого ветра, понимая, что впервые узнаю на себе, что такое мистраль. Настоящий, упругий, с прохладой в тёплых струях. Его порывы бодрят и радуют прохладой. Свободой. Я ухожу в каюту и назавтра снова встаю поздно, выхожу на палубу, закрывая за собой тяжёлую дверь. Смотрю на прибрежные звёзды и не поднимаюсь к собравшимся на вечное празднование мелких забот огромной толпе, туристам в кают-компаниях и на деке. Фотографирующих и гомонящих до поздней ночи. Оставляющих по себе обёртки мороженого и бутылки, плавающие на дне выглаженной до блеска мостовой. Пирс обливается мягким скользким светом. Влажно. Мне совсем не о чем писать. И я курю одну за одной, дожидаясь шумного гвалта спускающихся по трапу и возвращающихся с пирса, празднующих и праздношатающихся. Не обращая внимания на кружащуюся мишуру прохожих и суетливость набережной службы, ищу глазами порт. А в нем огни.

Я помню это отчётливо. Кажется, будто в тумане, прохожу контроль пограничной службы и сажусь в самолёт. Рейс довезёт меня в прилежащие города Одессы, но я не запомню его и не уверен вполне, что если бы он направлялся в Будапешт, я бы как-то очнулся и удивился этому.

Всё стремительно меняется, и я теряюсь в часовых поясах. Я уже отлично выспался и вошел прямиком в Хельсинки-Киев-Рига-София-Вильнюс, а мой пояс все еще топчется на час раньше в Амстердам-Берлин.

Рядом со мною садится растрёпанная блондинка, — по последней моде. Вероятно, она за собой следит. Это видно от лоснящегося маникюра до подобранного жакета в тон помаде и шарфику. Пудреница в её руках отражает толкущихся за нашими спинами неугомонных пассажиров и на меня смотрит из зеркальца Дэвид Кристофер Блэк, вопрошая: «не научились ли вы, уважаемый, читать между строк? Блюз Нарита. А как насчёт «Юй»? Шикарнейший скрипичный ключ от Pink для всего малого и большего бизнеса. Детей и промокшей тоски в Кагосима».

Нет. Мне как-то всё больше по душе конкретность и детерминизм. Написано Блюз, значит в нём есть Кагосима, но нет никаких скрипичных ключей.

Я обещал безмолвную речку, бесшумно и немо влекущую из приютной гостиной на улицы дождливых ночей, но от меня этого не дождётесь. Думаю, если бы я оставил пустой лист под заголовком в мотеле, он окрасился бы в цвет вечерней зари, а монохромный свет фонарей и ламп там же, подвинул бы ноты чуть ближе к сердцу. Но кто знает, почему он остался пуст. Я был рад услышать его музыку по-новому и напиться этой сладкой ночью. Мёд в Техасе и пшеница бьют в радужку светлым полднем, и я разбираю подарки лета. Оно оставило во мне лучи солнца, пончики и деревянные брусья придорожной закусочной.

Если кто-то нашел зажигалку с хромированным орлом по New King Roads, знайте, я оставил её там.

Нет. Мне не кажется, будто я разговариваю с вами на суахили. И мне нет дела до сумасбродной табиты. В противном случае, я бы разговаривал с вами как с Рианной:

— Подай моя камень, — говорит неандерталец.

Жена, подбоченившись скалкой, иронизирует:

— Зачем? Бить камнем башка неприятелей будешь?

— Нет. Буду бить башка камнем. Плохо думать… Зачем ты выкинуть камень, дура!

— В реке много рыба, — отвечает ему жена.

И это как что-то необъяснимое, но повторяющее одну и ту же истину: когда кто-нибудь заламывает руки и бьётся головой о стену, нужно подать ему импульс, чтобы он бился сильнее.

Crash, Boom, Bang раскачивается в моих наушниках, и я пою вместе с нею. Совсем как в магнитных динамиках прошлых столетий, разрешает мне впадать в меланхолию усталых романтиков и пустынных улиц, выдирая из неё цепким контральто Sam Brown.

Слушая минорную тишину, сопутствующую моему рейсу, я замечаю, как продолжает прихорашиваться блондинка. Она спрашивала меня уже несколько раз, читаю ли я Волык и как мне этот новый рассказ «Моя Европа». Не люблю огорчать дам, а потому отвечаю, что Волык, само собой, лучше Белык и знает, что нужно публике.

Мне противны её огромные количества тонального крема и перекрашенные волосы. Но это наверно откуда-то из 80х. Мода возвращается. Нервное прислушивание к её чуткой натуре, заглушают тонкие мотивы guitar, flute & string. И я включаю Moby погромче. Откидываю голову на спинку кресла.

Мне кажется, что её можно понять. Довольно странно видеть не лишенного фигуры, в синей обтягивающей футболке и с не самой дешевой марки часами, роющегося в записном блокноте, черкающего там каракули и сосредоточенно игнорирующего стюардесс брюнета. В его Orient отражаются её помада и блеск люмин, складывается в причудливый блеск. Ему совсем без надобности её внимание, но она отчего-то решила воспользоваться тем на все сто.

Мне немного печально скрывать от неё мнение относительно её эрудированности в ситуации сложившихся на мировых рынках и бирже сиюминутных новостей, что я думаю о CNN и шатенах в синих футболках с часами Orient, — о самом себе.

Наконец она успокаивается, видя мое безразличие и, в я конце концов, оказываюсь во власти Burning Red. Оно опоясывает каждое моё чувство, каждое движение в нём, тешится игрой равнодушия и тянет меня назад в этих мягких, воздушных креслах к истокам моего прошлого, — самого дальнего, самого далёкого, начинающегося где-то глухими нотами форте— и пьяно-. Словно мелодия, прерванная телефонным звонком, — разбитая и дребезжащая, навевающая тоску и амсляв, увлекая за собой перетягивающим неровным звуком.

Раздается дребезжащий голос стюардессы, и я оцениваю мою соседку. Тихо, украдкой, через её вновь откинутое зеркальце из пудреницы достаю из своего эго и памяти теплоту и приют 80х, где каждый помнит блондинок и химию курчавых волос аля джанк ярд и всклокоченных кошек. Мода возвращается, и я улыбаюсь, помня об этом, о тех женщинах и тех временах.

Я не очень-то большой джентльмен. И вдобавок прост. Обращаю внимание если не на лицо и фигуру, то хотя бы на шарм.

Он есть, но она худа, как Дюймовочка. При ее малом росте, это было бы мыслимо отнести к достоинствам. Но я в этом ничего не смыслю. И тем не менее кладу глаз на ярко-красные губы. Такой она очевидно видела одну из актрис в чертовски старом, но ещё не отошедшем в анналы кино.

Мне импонирует Волык. Хотя я читал её немного, но у неё есть очарование. И мне не до конца понятно, что не дает мне заговорить с ней вновь.

Блондинка в самолёте сидит ровно рядом со мной, немного откинув голову с буйной копной русых волос. Ее губы алые, как жар раскалённого железа, а глаза спрятаны под чернотой ночи чёрных очков. Она прекрасная, хоть уже и в возрасте далеко от двадцати.

Прихожу в себя одним толчком, словно от глубоко сна, в котором я забылся от самого авиапорта: шатаясь по терминалу, следуя к кассе, наблюдая холодный металл и покрашенные стены, бредущих на меня людей, — уставших и подобно мне балансирующих в полудрёме, на грани яви и сна.

Открываю глаза и слышу тихий гул двигателей. Очень медленный, растягивающий звук лопастей, копотливый, шуршащий в глубине салона, растворяюсь в темноте неба. За окнами лайнера оно затянуто плывущими облаками. В привычном танце больших ватных клубков, кажется, что всё необычно. Ветер за окном ещё крепче. Визжание приглушённой гитары в моих наушниках окончательно вырывает меня из ритма сонной печали, и я стираю подборку в моём К-плейере. Не знаю, как это объяснить. Может быть: пропади оно к чёрту, всё, что не котируется нынешним миром. Пропади к чёрту талант и дарования. В этом мире, всё время недобирающем капли разума и скоростных хайвеев, нет ни на йоту, ни грамма радости. Победы, разочарования, безразличие, как к этой блондинке и тёплый джанк ярд восьмидесятых.

Я останавливаюсь, на кнопке удалить, и гляжу в окно, чувствуя, как соприкасаются шасси с землёй. Смотрю в монитор чёрного Ericson, всё ещё подключённого гарнитурой к слоту наушников, и отчего-то мне жаль наброски, и зарисовки, в которых нет ни грамма надобности. В них нет ничего необычного. Много того, что не понравится, пустых слов и лишних эмоций, но они отчего-то прочно сцепились с моими, и не желают со мной расставаться.

Я подчёркиваю их и затушёвываю. Заштриховываю ненужное и наносное. Убираю лишнее, водружая на пьедестал гармонию и невесомость: «Небо порта, словно звёзды в июльскую ночь. Небо Манчжурии, где старый Хоу, говорит мне на языке мёртвых. Туман стелется по дороге и клубится вдоль промышленных заводов, построек и электропроводки в огнях невысоких башен…». Тогда я захлопну дневник и наступит…

“Varum”, “Crash, Boom, Bang”, Fort Minor, “Nash”, “guitar, flute & string”.

Я здесь, чтобы быть сильным, но я слаб, чувствуя аромат её парфюма. Какая красивая мода 80х. Она ушла на тридцать лет, чтобы вернуться снова. Я помню, как заглядывался на расчёхранных женщин-кошек, будучи мальчиком и подростком. Совсем немного косметики и спелые губы в красной помаде. Я убираю музыку из подборки и растворяюсь в небытие плавающих в танце радиоволн и мелодий. Встаю и иду на выход за кудрявым в мелкий бес на переливающейся маслянистой шапкой черных помазанных будто бриолином волос серьёзного на вид низкорослого араба.

Невозможно определить его национальность, но мне казалось, будто я видел его крупный нос и чёрные, как маслины глаза. Метис пододвигает меня, и я извиняюсь, что не наступил ему на ногу, но он, очевидно, занят более серьёзными делами, чтобы выслушивать меня.

Стюардесса провожает всех без перебора дежурной улыбкой, на которой, впрочем, возможно прочитать облегчение и счастье от состоявшегося полета.

У меня совсем на редкость несвойственное настроение, когда нет желания кого-то подбадривать португальскими шутками и подбадриваться от этого самому. Единственное, чего я хочу, чтобы меня оставили в покое как ту стюардессу на трапике и записали в мою послужную книжку: «добрался по воздуху, стало быть, не тюфяк».

От посадочной площадки до терминала меня провожает раздвижной рукав, и я попадаю прямиком в зал ожидания, где такие же белые полы и стеклянные двери, как и в терминалах и порту Антверпена.

Усаживаться мне не хочется, за багажом идти тоже. И я шатаюсь, время от времени ища туалет, в котором нельзя курить. Отыскиваю его, спросив служащего и пройдя несколько метров назад к входной точке терминала, открываю дверь и принимаюсь курить. Никого нет, некому меня судить.

В этом свободном и просторном помещении гуляет сквозняк, и я набираю новую подборку на телефоне. Стираю её, после прослушивания. Улыбаюсь себе в зеркало, докуривая вторую, — мой шедевр был, впрочем, не так уж и плох. Ди-джей из меня получился бы точно хороший. Но это не какое-то попустительство и не бездумное расставание со всем, что подворачивается под руку. Мне хочется думать, что это что-то иное. Но я не знаю, что. Быть может какая-то тоска. Или амсляв, граничащий с неизбывностью, промелькнувший, словно вспышка молнии в разряженных облаках. Какая-то грусть, накатившая, навалившаяся словно камень. Что-то тяжёлое на плечах. Что-то, что накатывает исподволь на любого, когда-нибудь, без видимой причины, без смысла и без повода, а оттого ещё более скверное. Словно обычный пасмурный день, с ещё не развиднёнными облаками, серым небом и хмурой тоской. Ветром, что гуляет в дудках хромированных мостовых. Горько-тёрпкий запах гаванны.

Я докуриваю сигару. Мыслями мы уже там — в конторе или за прилавком. И все ваши мечты расстилаются под ногами обыкновенного, не щадящего ни больных, ни здравых, обыкновенного случая…

Случая, который приносит богатство и славу одним, а другим бедность и серость буден. И потому, просыпаясь от разбитых надежд, больших и малых, в конторе за кипой бумаг или за фасовкой бургеров, словно бы заломленный лист до боли знакомой и неинтересной книги, которую читаете уже не первый год, становится не по себе; будто вы вспоминаете, на чём остановились, перелистывая её к Ван Гогу от «Войны и мира», и от Моне к пинаклю святой Богоматери, понимаете, что еще немного и вас стошнит. Вы заснете и проснетесь снова на этой главе и дальше вам просто не по пути с этой книгой. Но ему, ей — этой странице в заломленном вами листе, по пути с вами и она замерла на одном слове, на одной букве, в одном мгновении, за которым последует то, что вы уже хорошо знаете, что вы ожидаете, что вам известно, — то, что случается с вами каждый день. И вы закрываете глаза, следя за бланками, гамбургерами, кусками мяса, консервами и колбасами, кипами бумаг и накладных широко раскрытыми глазами, словно в полудрёме вспоминая почему, отчего в вашей жизни случилось не так, как того бы хотел его величество случай. Отчего вы, сейчас здесь и почему ваши права просрочены, почему так много квитанций за неправильную парковку и зачем вы опять садитесь за руль. Зачем всё это повторяется снова и снова, опять и заново. Куда плывёт ваш случай, — неведомый, необъяснимый, непримечательный…

Нет. Я этого писать не буду. Выкину, вычеркну, заштрихую где-нибудь по пути домой. Зачем знать, каково тем, у кого нет лимузина?

Что прибавляет вам жизни? Что влечёт каждый раз на известную колею?

Может быть, чай? Или кофе?

Что возвращает вас к светлому будущему, быть может не такому осиянному и многому перспектив, но, по крайней мере, освобождающему от обыденности и серых буден?

Может быть, затачивание карандаша или распитие пива за стойкой закусочной. А может, перекладывание и распределение бумажной тяжбы?

Что ещё возвращает вас к бодрости, здравому смыслу? Быть может, осознание, что, в конце концов, скоро закончится первая половина дня и будет время выкурить сигарету? Подумать над тем, как улучшить своё финансовое положение и разложить по полочкам в голове весь непримечательный роман с Л. Н. Толстым.

Может быть, вы утешитесь тем, что у вас хотя бы отсутствует роман с кокаином?..

А быть может, пина-коллада с рожками из мороженного.

Мне трудно читать ваши мысли. Тем более, когда их так много.

Да и зачем?

Каждый волен сам себе мыслить. И лучше всего мыслить что-то хорошее. All that I have is what you giving me…

Ну, пусть даже так — мыслить каково тем, кто не возлагает больших надежд, а довольствуются малыми; и каково тем, чьи надежды рушатся, ничтожатся жерновами его величества случая. Но в этом есть что-то другое, и было бы неплохо его увидеть. Другие возможности, другое лето. Это утешает, так же, как хорошие мысли в головах хороших людей.

Мне нет смысла, обращать внимание на то, какие у кого головы. Пусть это делают те, кто этому хорошо обучен. А для меня все, кто читает “Гастрономические путешествия”, прекрасные головы. Я лицемер. Лгу вам в глаза. Не читайте Набокова и Толстого. Они мои враги. Враги моего кредо. Ведь всё, что пишут, должно волновать…

Скверные шутки от скверного настроения. Его не изменить как памятник нынешним дням. А памятник нынешним перипетиям выглядит, наверное, как иголка, — острая и тонкая, которую нелегко найти и легко потерять в стогу.

Ищу свои сумки в вещевом трекере, забывая на время Набокова и Агеева, чуя моих любимых классиков, с которыми не расстаюсь. Их не так уж много.

Отсюда я уеду на авто или чем-то похожем, дымящем и пыхтящем в переполненном автосалоне, пропахшем бензином и старой резиной. Но мне удается сесть на новенький мерседес, совсем просторный и почти что пустой, пахнущий прелыми листьями, захлопнувшейся за дверьми остановки.

Возвращаясь домой, всегда в голову приходят какие-то сторонние мысли. О кровати, о праздновании новогодней ночи, в зимнюю погожую пору, когда снег стоит подтаявшей мокрой коркой и сверху сыплются пушистые завитушки, — как прекрасные заморочки, которыми полны романы странного чудака, ты подбираешь их и радуешься.

Когда ты уже на месте, не в состоянии думать ни о чём, кроме того, что ты наконец-то вернулся. А пока…

Я болтаюсь на сидении то влево, то вправо, низко склонившись в полночных сумерках над листом бумаги, и снова ничего не приходит в голову. Я вычёркиваю, как и обещал ненужные строки, но благодаря этому что-то уходит вместе с ними, — незаметно, случайно, оставляя следы на меркнущей под луной бумаге. Мой рассказ становится всё сбивчивей и распорот как наволочка, из которой моросит дождь. Беден и краток путь.

А потому я возвращаю всё, как есть и уже не помню, когда в последний раз заглядывал в записную книжку.

Города проносятся в мерном танце передо мной, и я забываюсь, приходя в себя за чашкой горячего кофе на остановках в Ялту, дую на руки в холодную предрассветную ночь. Это я пересек океаны времени, чтобы случится здесь…

Довольно странная мысль, что поселилась во мне из бессмертного Брема Стокера.

Девушка напротив меня жмется к парню в остроконечном капюшоне, — худому и высокому, — прячет половину лица в ладонях.

Сходящие на этой станции не расходятся. Лишь оттащив грузные сумки немного дальше от ступенек автобуса, продолжают стоять, обдумывая свои дальнейшие планы. Кто-то срывается с места и уволакивает за собой багаж, кто-то дожидается очередного автобуса. Разговаривают немногие, совсем едва-едва тихо. Шум движущегося со стороны шоссе и станции автотранспорта накрывает нас отголосками эха и гомоном улиц. Почти прояснело небо. Я тоже стою, как другие возле ступеней у открытой двери, и дышу мокрым воздухом. Роса.

Оттого что я пересек Атлантику и несколько раз туда и обратно, побывал в Бадель-Бадель, по сути, наплевать этому парню и этой девчушке. Наверно также, как и мне на то, что зеленоглазая стюардесса пересекла по воздуху чуть ли не весь Старый свет.

Откуда мне знать, а вдруг она увлекается экспериментальными видами спорта? Тем более что она зеленоглазая…

У зеленоглазых, знаете ли, особый темперамент и подавляющее их большинство увлекается мужскими видами спорта, особо повышающими адреналин. Нет, я не астролог, просто занимаюсь псевдо-вешанием лапши на уши. Как? Не будем никого обижать. И так уже достаточно нахамил Толстому.

Наплевательская погода. И на мою улыбку не отвечает никто, кое-кому наверняка из-под сердца хочется списать её на трудности поездки.

Но я не подвёл. И никому не дал уснуть этой ночью, рассказывая по пути анекдоты.

Сон ушёл, а вместе с ним пришел Мелитополь. Всегда хотел побывать в этом городе. Его роскошный небольшой парк с клёнами и выложенным камнями названием с датой города на небольшой площадке, прямо за зданием автостанции пленили меня своей тоскливой степенностью и видом грубого рандеву: отрешенных лавочек, разбросанных то тут, то там, редкими звуками, долетающими с той стороны вокзала. Завлекли обходительностью горожан и подмигивающим светофором на городской трассе.

Мне показалось, будто я попал в свой родной, — город старых лестригонов и отчаянных выпивох. Когда я следовал по парковой дороге вниз к сплошной стене магазинчиков и кофейнь, схожесть была лишь поверхностной в обман моего утомлённого поездкой внимания, но, впрочем, не оставляло меня удивляться немыслимому сходству дорог и закусочной, которой я соблазнился.

Для меня сейчас было бы в самый раз намешать красный перец с кофе и кока-колой, чтобы вконец протрезветь, но красного перца не оказалось и таблетки аспирина, который можно было бы размешать в алкоголе, тоже.

Я принимаюсь пить кофе. Горячий. Крепкий. Душистый. Словно он из настоящих зерен. Или эти зерна, по крайней мере, хорошей обжарки.

Мои глаза, утомленные бессонной ночью, воспринимают окружающий мир через какую-то мутную преломляющую солнце линзу, и я понимаю, что это просто-напросто замаранное окно.

Вновь вскидываю свой рюкзак и сдаю его уже в камеру хранения. Возвращаюсь в парк. После чего беру билеты и усаживаюсь под одной из ив. Хочу продолжить работу, но ничего не выходит. Только пустое и нетронутое, в котором я зарисовываю скамью с жасмином и несколькими штрихами намечаю кумушек у подножий под ними.

Как шаман вуду, я прыгаю и бью в бубен в кругу соседушек, неспешно поедающих солнечный виноград и перебрасывающихся друг с другом улыбками.

Я пересек океаны времен и море, чтобы рассказать вам о безмолвной тихой реке, плывущей вдоль безрадостных берегов, о том, как печальны они под конец нашей жизни, — словно покоящиеся чайки на погребальных камнях, болтающиеся на волнах морской пены и на пятнах израсходованного соляра… Залива, имя которому Балаклава, — в цвету садов и опьяняющих букетах молодого вина, когда мы поднимаем голову и видим в полёте птицу, а на утро выпиваем стакан воды и становимся ещё хмелее от ещё неперебродившего вина. О том, как похожи страны и полуострова с островами; что здесь в этом краю отдыхали великие люди; что он скоро будет со мной и мои мысли путаются друг в друге, будто в сетях отважных листригонов. О том, что время течет здесь не так как там. А там, не так, как здесь…

Распущенные почки вербы, жёлтые листья яблонь. Подёрнутые охрой листья кустарников и винограда, — таким я увижу Крым…

Под конец дня, болтающиеся провода теле- и коммуникационных узлов на заволоченной серой дымкой улице, ближе к вечеру, всегда навевают грусть.

Особую.

Несравненную ни с чем описанным классиками, полную журчащей по трубам теплосети воды и напоенную весенней прохладой, — когда ещё ни зима, ни осень; когда всё ещё тепло и по-летнему тихо. Лишь тонкий еле колышущий ветви ветер скользит по углам домов и теребит сливу, — шуршащую и замолкшую в толщи глухого шума, звенящего тишиной телеэкрана, выставленного на нулевой канал — небо.

В такое время сладкий, немного подгнивший инжир воскрешает не только ваши надежды, но и самые приятные воспоминания о том, что было и будет. Ешьте его, а те, кто лежит подобно осенним листьям пусть подымится, и всегда порыв ветра, расстелет их новым узором, подобно радужному ковру, в котором есть место небу, солнцу и травам, — повторяющимся изо дня в день, из минуты в минуту, в вечном движении противоположностей, что так притягивают друг друга.

Я выхожу на автовокзале и пересаживаюсь в японскую малолитражку, в городах разбитых дорог, присаживаюсь на первое место рядом с водителем и надеюсь, больше никто не подсядет.

Так и есть.

Когда мы почти подъезжаем к выбеленным гаражам перед супермаркетом в тонкой узенькой дорожке часто окутанной сливой и разнотравьем, водитель крякает и недовольно, и скорбно обращается ко мне:

— Посмотри! Ну, что за дорога?

Говорит об автоинспекции и упоминает о своих мыслях, что вместо того, чтобы брать с людей штрафы, лучше бы исправили в нашей стране дороги.

Я отвечаю, что это же страна такая, какой она есть и молчу.

Я почти дома.

И где-то тут, там… меня ждет хайвэй-Дженни, которую я творю сам в этой мешанине из лоскутков фантазий и былых этей, бессеребряной красоты и бессмертных классиков.

Последняя сигарета. Последняя… Как смерть…

Все время последняя, говорит в моём сердце Гребенщиков и Мэрилин Монро…

А потом я, трезвея, задаюсь последним вопросом, который не хочу говорить про себя и вслух. Быть может, этот город, в котором я не был так долго, уже потерян, давно потерян для меня…

Вполне…

Иллюзия, навеянная дорогой.

Так много нужно сказать, но почти все не к месту.

И я вычеркиваю это из моего блокнота. Вы думаете, это лишнее? Кому-то придется по вкусу. Возможно… Вполне…

Я уже здесь. Выхожу. Это моя остановка. А вам, думаю, дальше…

Пусть вас везет Дженни…

Через пустынные автострады и парковые аллеи, по дороге мимолетных иллюзий, наполненных жизнью ваших грез и желаний, — осуществимых и неосуществлённых, — мимо автостоянок и магазинов. Банок из жести, катающихся по тротуарам и застывших в янтаре фонарных огней, под скамейками и возле мусорных баков. Мимо деревцев, уснувших с птицами на кладбищах и в парках, птиц срывающихся с веток и хлопающих крыльями при первом же звуке двигателя, мимо скамеек в парке и одиноких пустых тоннелей, наполненных бликами трассирующих огней, фонарей над головой и сполохов в спицах колес, проносящихся за вашей спиной, мелькающих далеко впереди.

Я черчу ножом между раскинутых ног «semper fidelis» — всегда верен. А потом еду обратно, держа винтовку упертой прикладом в пол. Еду в машине после дзотов и дотов, агонии войны и безумия прошлого. Свистят пули, и я падаю лицом вниз, а врата Лица ее отткрываются, и я проваливаюсь в глубину, в черноту расходящихся гипербол и пустоты. Геометрия — настоящий бог. Только он бездушный. А музыка его душа. Я вижу Дженни. Она везет меня, а я держусь за нее. Потом меняемся за рулем, и я сажусь вперед на седло чоппера, и мы едем вдаль. Мертв я или жив? Всё еще жив.

Большинство людей рождается и умирает, не сделав в своей жизни ничего. Лучше бы… они не рождались вовсе.

Мое прошлое, мое настоящее и будущее в моих снах. Моем прошлом, в ушедших моментах. А вы держитесь, за спину. Не смейте говорить, куда ехать. Вы всего лишь попутчик, и рискуете им остаться, если будете нетерпеливы.

Пусть дует в лицо вам ветер, облизывает щёки и плечи. Пусть кажется, что это беспросветный тоннель, безостановочная погоня наперегонки с жизнью увлекает вас в никуда и вы знаете, что начинали путь неоткуда…

Но так и есть.

Это дорога.

Пусть она кажется вам чем-то большим, потому что так будет…

И я услышу также отчётливо, как вы, рокот двигателя, шорох шин, стелющихся по мостовым и шоссе, припомню, что важно знать, что любовь, это не только дорога с двусторонним движением. Это дорога, в которой вы меняетесь, а за рулем, каждый из вас, следует своими путями…

Пусть города проносятся мимо. Но что-то остаётся. Что-то неуловимое, — скользящее и мимолетное, соскальзывающее в пустоту летней ночи, тишину и меланхолический шум мотора.

Притормаживайте на поворотах. Глядите на распускающиеся ветви саги. Иначе вас одолеет то, что одолевает каждого, кто пробовал на вкус ночи в Арле. В привычно-безразличное небо добавлены краски индиго, и всё, что творится там внизу, станет для вас пустой гаванью, в которую так скверно и так не с руки возвращаться.

Пусть Дженни везет вас, а я выхожу.

Это мой дом.

Я здесь живу…

А вы мчитесь дальше. Без крова, без пут, без прошлого, под дождем. Не забывайте, что любовь, это дорога в обе стороны, а молоко хорошо под ежевику. Держитесь за Дженни. Она знает, куда везти…

Далеко. Просто потому, что ваше мото едет. И Дженни держится за руль, а потом за вас, сзади…

© Кирим Баянов «Тёмные Аллели» 2025
Крым, Севастополь, 2017-2024 г.