Кирим Баянов: Тёмные Аллели

Ты смотришь в глазок и видишь там весну. Она расцветает почками и зеленью. Все зеленое кругом. Туманы и вешние грозы, дождь. Все живет, все дышит. А ты всего лишь наблюдатель. Ты одинок. В силу разных причин. Но дорога была одна. Ты видишь там грезы и туман. Он обволакивает зелень и стелется по земле, он лоснится на листьях, и садится на них росой. Витает теплый ветер, но все еще прохладные ночи. А потом ты встретишь кого-то.

Кирим Баянов

ТЁМНЫЕ АЛЛЕЛИ

Пахнет морозом и свежевыстиранным бельем. Ближе к декабрю, в ноябре уже холодно. В середине ночи такая тишина, что хочется крикнуть от радости. Но я молчу.

Вот и приходит зима. Она всегда жалует неожиданно. Впрочем, как всегда. И вот уже последний день календаря. Эта новогодняя ночь принесет нам что-то хорошее, я это чувствую. Не хочется думать ни о чем плохом. Праздник начинается с сельди под шубой и мандарин, которые покупает отец. Мать готовит закуски и салаты. В эту ночь мы закажем суши из ресторанчика. Обожаю любые. Так что готовки немного. И вот наступает вечер. Все дела окончены, мы ждем праздника. В комнатах тепло и надушено. За окном метель. Промозглый дождь со снегом. Привычно под бой курантов мы выпиваем шампанское, и я иду к себе. Но не сплю. В эту волшебную ночь у меня незаконченные дела, книги, которые так приятно писать в новогодний праздник, и я сижу, пишу, пока не наступают первые сумерки. Вот и первый день Нового года. мандарины лежат в плетеных лукошках и пахнут. Съем одну. Пахнет зима. Чем-то невообразимым: холодом, морозом и свежим бельем, талым снегом на елях, сосной на полках и из леса. Он неподалеку, сосновая просека, прямо за домом, в двухстах метрах. И тут же дворы и инфраструктура района. Все смешалось и ликует — сегодня первый день года. Я медленно дописываю последние предложения, но не закрываю ноутбук, а только включаю музыку.

Тихо звучит она в самом сердце города, и в моем доме. «Джинг беллс, джинг беллс» никто не поет, хотя нас замучили этой песней с третьего класса на уроках английского. Она нам знакома, как каждому американцу с детства. Но опять не хочу думать о плохом. Никто не поет и ладно. Скоро Рождество и день рождения у подруги.

Я тихо кладу блокнот с записями от руки, с которого перебивал на компьютер текст, и приветствую родителей. Они спали, а я как будто и не хочу. Тихо тянутся часы в этом празднике. Каждая минута — это блаженство и ликование. Снег стоит белым пухом на авто и карнизах, на окнах и крышах, устилает землю. Я радуюсь мандаринам и плетеным лукошкам из ивы. А в комнате пахнет сосной. Наряжена елка. Сегодня я дописал один из сборников, а все равно хочу еще поработать.

Быстро уходит зима, и вот уже весенние паводки. Дождь моросит в окно и бьет по карнизам. Дребезжит на жести и барабанит по крышам. Скоро будут туманы.

Я устраиваюсь на кровати с ручкой и листом бумаги. Черный гель так славно скользит по белому символу пустоты и небытия, что должны быть заполнены героями и делами минувших дней, что я чувствую тревогу и удовольствие. Ведь я вершу историю моего мира. А это как будто быть богом. Эйфория еще не отпустила меня, — я все еще в прошлом, там, в празднике, в Новом году. А весна уже неминуемо движется. И вот когда уже конец мая, я переезжаю к бабушке. Здесь особая атмосфера. Атмосфера старины и древности. Старые парки, старые бастионы и камни-памятники. Я выхожу на балкон, устраиваясь на старой кровати. Пружины скрипят, а большой пуховый матрас свисает с края. Я пишу свои лучшие истории и стихи здесь. В этом раю старой улицы и старого города. Тишина завораживает. Здесь она особенная. Слышится полет на Марс, дни в Андромеде, полет на мистическую планету Анхидему и завораживающие истории о Нере Старк, втором штурмане и старпоме звездного крейсера в Великом Кольце. Захватывающие истории о марсианке и приключения ее супруга на Марсе. Здесь слышится Берроуз и Гэтсби, Наина и Герберт Уэллс, Элли и хозяйка медной горы. Здесь выложены кирпичами черные мостовые, а когда идет дождь, они блестят, словно лак, мокрые и пахнущие травами, акациями и софорами. Старый город не умирает. Он только затихает, чтобы ты услышал будущее. Ничто в нем не менялось уже века. Это старый театр, который в двух шагах от дома и уютные улочки, широкие и укромные с листвой и темными аллеями, уголки мирных парков. В этой мишуре и листве, я забываю обо всем на свете, и мои герои сами живут своей жизнью. Не я ими управляю, а они мною. Этот сад Анхидемы. Если бы он был на самом деле, то должен был бы быть здесь.

В комнатах чопорно и всегда убрано. Старый советский стол накрытый желто-зеленым вязанным покрывалом. Я так не хочу расставаться с ним, с этим домом. Здесь самые славные и безбрежные времена моего детства, времена безбрежного моря, и рыбалки. Это память. О дедушке и о былом счастье. И даже сейчас я это ощущаю, стоило мне только войти сюда. Здесь особый запах — запах старины. Трехэтажные дома-сталинки. Колонны и лепнина даже на балконах. А на улице туманы и дождь, и всегда свежие листья. С них капает вода, и они как крошечные солнца. А вода чистая и кристально-прозрачная. На улице прохладно, а дома тепло и уютно. Я выхожу иногда покурить, и вдыхаю свежесть и холод. Скоро здесь будет солнце и тепло. А темные аллеи по ночи, под луной становятся балом, ждущим авто, — затерянные такси, трассирующие фарами тьму. Цокот и шорох каблуков по мостовым и асфальту. Ночью, когда разъезжаются из центра в старый город пары. По домам, возвращаясь сюда. Это особые ночи. И я иду по темным аллеям, освещенным желтыми фонарями. Зелень кругом, тяжело свисает с ветвей, а легкие пористокорые акации с черным стволом, набрякли соком и нектаром, их цветы с венчиками свисают с ветвей, и я ем их, как мед и патоку. Зеленые фонари чуть слева, на другой улице, и я иду по ней, утопая в улочках и проулках. А потом возвращаюсь домой, в этот старый дом, где меня ждет чай.

Слоняясь по улицам, я выдумываю сюжеты и фабулы, интригу и красоту. Но сегодня особый день: я просто слонялся без дела. И как передать ту красоту, где каждый видит для себя что-то свое и по-своему принимает это? Всего лишь ночь. Но эта ночь, в темных аллеях старого города. Где нет причин, прошлого, будущего, и настоящего. Где все это смешалось воедино, и теперь никто не сможет сказать, что это всего лишь улицы. Это улицы, где все настоящее, прошлое и будущее, это сиюминутный порыв воздуха, ветер, колышущий акации, зелень, сверкающая под дождем. Что-то неуловимое, и в то же время нерушимое, — память прошлого и будущего, ее смысл, соль и слезы земли.

Дождь почти закончился, и я вдыхаю мокрую кору и прелые листья. И кажется, что в этих аллеях вся моя жизнь. А быть может, и не только моя. «Война миров». Как будто Герберт знал уже тогда, что будет сейчас. «Тархун-трава» — зеленая и сладкая, полынь-абсент и ковыль-пыль серебрит мои пряди. Я думаю, что все уходит, как stipa в том далеком эпизоде, где я сочинил красивый отрывок с этим великолепным и волнующим моментом из будущей книги, схватку… Но забыл. Потерялся. Ускользающая красота. В темных аллеях ее можно найти почти всегда.

Мне нравилась смуглая кожа. Но не только она. Так было всегда. И раньше. Так, наверное, и сейчас. Впрочем, это неважно. Черные чулки, черные волосы, смуглая кожа, черный iPhone. Красная помада. Кажется, симпатии моего отца в Африке заразны.

Я думаю, это пройдет. Наверно это глупо. Мы встретились там. Где серые сумерки сменяет ночь. Черный лакированный плащ, под лакированную черную кожу. Черные шпильки. Похоже это заразно. Мой отец провел около восьми-девяти лет в Африке. И там наверняка у него была другая семья. Я знаю, что идеала не существует, поэтому весь внутренний мир я оставляю на волю случая. Хотя, как по мне, то он неважен, потому что все это химеры и мечты. Всегда хотел такую судьбу, хотя бы, как у моего отца. Много тяжелого труда, усталость валит с ног, — как будто я этого не знал. И не чувствовал. — И находил ширпотреб. Как “Flowing Bamboo”, спускающегося по реке в том рассказе новеллы, которую я писал, как и все из книги, которой нет названия, под таким же желтым светом, с воспоминаниями о бабушке, тихой зимней ночью; так приятно и хорошо было вспомнить это. Эти воспоминания под музыку текущего, сплавляемого бамбука, где Черрил Ли, поцеловала Грогса; или просто смотрела вниз с моста. Дожидаясь его. Я был занят письмом и набором на ноутбуке строк. И следил за здоровьем матери моего отца. Она спала, а я был в другой комнате, уставший с дежурства, сочинял эти рассказы и «Кровь Красна», — она изредка звала; я отвлекался, уже покормил ужином. Как она любит, — текли колокольчики, как ветер переливаясь — Karunesh и Govi.

Было мало хорошего. А сбывшихся грез или мечт еще меньше. Я закрываю глаза, и ничего не происходит. Она курит «белую трубочку» сигареты, как в «Джек из Тени» Асприна, и пускает дым из полных губ. Они красные и темно-алые. Блестят, как вода за запотевшим стеклом. Идет дождь. А мы в фойе авиапорта. Весна. Антверпен. Туманы и дожди. А где-то на ее родине желтые закаты в коричных тонах красное солнце, алый закат. Снуют люди, всё перемешалось во мне, женщины, мужчины, дети, мулатки. Кто-то едет на велосипеде, за огромной статуей сидящего Бога солнце. Оно желтое, насыщенное, как имбирь. Имбирная конфетка. Солнце пустыни. Саван. На сером небосклоне, в завидняющихся сумерках. И мы там… Хоть и здесь. Она потягивает трубочку сигареты, невзирая на здоровье. Она молода и сильна, хотя видно, что ей уже за тридцать. Ее кожа лоснится под ярким светом лэд-ламп, как и ее лакированный плащ. А я думаю, что она ангел, не знаю, правда, чей.

Я наблюдаю за ней из-за газеты. Тайком. Нас что-то связывает. Незримая нить судьбы. А может моих грез. Тогда это только мое наваждение. Я прошу у нее сигарету, и мы болтаем за чашечкой кофе. У нее приятные формы; через час наши самолеты унесут нас в разные концы света. И мы никогда больше не встретимся. От нее пахнет букетом тонких духов, смешанным с одеколонами и туалетной водой, жвачками, пепси и кофе «Star Back»-с. Странный запах, запах нежности, вкупе с брутальным видом и лакированным плащом под рок-металл, уталенным по стройной фигуре; под губы с липстик старых звезд и див, икон давно ушедших мужчин с обложек. И старых Bimbo-Girls. Странный запах. Я увезу его с собой. Только подумать, как дешево и несправедливо устроен наш мир. Дешево, потому что я не могу себе позволить ее найти, где-то там, далеко, — у себя дома. А несправедливо, потому что кто-то ничего не ждет, и им на голову падают и сбываются желания. А кто-то умирает в забытьи и невыносимой боли так и не исполнившихся грез. Хотя бы одной самой малой мечты. А я вдыхаю дым, поглощенный ее смуглой кожей и запахом ее губ, и я бы наверно расплакался, если бы только мог. Но я выплакал все. И мои веки сухи, а запах 10 Авеню наполняет бокал с Бужу, которое я открываю в номере отеля. Коричневый пол; я наполняю стакан водой из длинного носика овальной, похожей на низкую колбу стеклянной сосуда-кувшина, и шлепаю по теплому полу. Ламинат приятно блестит. Я стою, и смотрю на звезды, ночную птицу. Козодой. Пролетел. Взмах и шорох. Над фонарем, — я всё помню, вспоминаю. Как фею, которая упорхнула из моей жизни, перевернув ее с ног на голову. Из моей судьбы и темных аллель. Сегодня хорошая ночь. Теплая. Как молоко с плиты. Влажная, как я люблю. А я стою. Смотрю. И вспоминаю то, чего со мной никогда не было. Пропавшая музыка. Симфония №1, или девять. Не верится, что я признался самому себе. Что давно расстался с болью. Есть только кольцо, которое мне так же напоминает… как и Хранит.

Но это уже неважно. Об этом знаю только я.

Это все было когда-то, с кем-то. Может быть, даже не со мной. В другой жизни. Мне наплевать. Странное чувство. Не слезы. А что-то другое — напряженное дрожание струн. Струн души. Такое, когда должно произойти что-то важное. Но ты к этому не готов. Ты стоишь, смотришь, пьешь дешевый Бужу, которых Хэннесси, а не Бужу. А потом ничего. Тишина. И ты в темноте-полусвете от торшеров, в бликах раешника, как от Театра Теней, наслаждаешься ими, ею. Как нищий, больной всем сразу, у которого есть только эта ночь. Ничего неважно. А завтра я встречу кого-то еще…

Говорят, создай женщину где-то в уме, и тогда все сбудется… или получится. Это смешно. Потому что, чтобы что-то сбылось, нужно что-то делать. А я просто мечтал. Она мулатка. И все они, как шоколад, если в красивой обертке. Но как правило, за красивой оберткой есть глупость и ложь, уродство. И если это мечты, то я должен был бы представить, что мы снова встретились и у нас все хорошо. Она по вечерам гладит мою рубашку, а я с утра приношу ей кофе в постель. А на следующий год мы ждем ребенка. Но нет. Я слишком хорошо представляю жизнь, чтобы плавать в воздушных замках. И даже все мои мечты лишены возвышенности и полета, уходят корнями вглубь земли, и ползают в грязи и крови. Мои мысли и чувства, как мертвые птицы. Они падают с неба, разбиваясь о землю, и весь ты погружен в мысли о пустой гавани, в которой чалятся пустые корабли. Гавани под названием «Странные Берега», они тоже нашли выражение в нашей работе над чем-то большим. Из моей саги.

А я один. В этой темно-серой гавани с блеклыми облаками, один на один с пустым причалом и пустыми кораблями. Трещат снасти и канаты. Поют пристанище, в которое уходят люди всех времен, там заканчивается их жизнь. А моя, только с них начиналась. Я забуду о ней. Как о наваждении, этой странной мулатке, которая тронула что-то в моей жизни, струны души, струны виолы-лютни, чего-то тонкого, — но мимолетного. А может грез, которые никто не осуществит. Я сижу пью чай, всё еще в отеле между перелетами. Представляя себя с кем-то в старости. И как будто у меня есть хотя бы кто-то рядом — из прошлого, которого не вернуть. И не встретить. Уютно. Тепло. А вечером, я опять, снова иду гулять по темным «Аллелям». Как будто все, что было наполняет черные габаллы-чаши железных фонтанов, а моя холодная вода, это чувства. Я вода. А Лилии фонтанов — это судьбы-Ба-ка. Ничто не наполняется сверху. Все наполняется снизу. Как истины, чаши этих Лилий. А я — габалла и вода. И темные аллели — вены этого города. Столицы, события, сити, лица. В месте, где нет прошлого, будущего и настоящего. Где нет причин, следствий, и что — неважно. А только вода, от которой ломит зубы. И ты ее пьешь в теплую, но прохладную ночь. Мистрали, пассаты, вдыхаю, бриз. Ветер-вода охлаждает, и приносит теплоту на душе, успокоение и негу от труда, перенапряжения, перелетов. Сладость и комфорт. А завтра я снова буду гулять по темным аллеям. Я наркотик этого города, я — «перветин». Я — «морфий». А «яд во мне — ее аромат и духи, мои грезы, которые никогда не сбудутся». Dream — the State that I am. И это все, что меня тревожит, волнует, как будто бы уже нет, и растает навсегда. Как слезы…

Ты смотришь в глазок и видишь там весну. Она расцветает почками и зеленью. Все зеленое кругом. Туманы и вешние грозы, дождь. Все живет, все дышит. А ты всего лишь наблюдатель. Ты одинок. В силу разных причин. Но дорога была одна. Ты видишь там грезы и туман. Он обволакивает зелень и стелется по земле, он лоснится на листьях, и садится на них росой. Витает теплый ветер, но все еще прохладные ночи. А потом ты встретишь кого-то. Но этот кто-то не твоя мечта. И ты забудешь о них, как о ненужной вещи. Все так и случается. Ведь это жизнь. А темные аллеи — это моя жизнь. И я хочу их не покидать. Потому что все, что можно плохо уже случилось. А я… так хочу, чтобы случилось что-то хорошее. Я — наркотик. Я — амбра. В моих венах течет его кровь, а я кровь в венах этого города. Это значит, что в этом есть симбиоз. А для меня — что всему, что есть во мне, нужны мои аллеи. Они темны, потому чтобы дать мне насладиться колодцами дворов, и домами в них. Я иду, не слушая никого, не думая ни о чем, и во мне селятся мои темные аллели. Они во мне, потому что я так хочу. И этот город мой. Потому что все чужие — для меня всего лишь отель. Я проживаю в нем до тех пор, пока у меня есть время и деньги. Они заканчиваются, и я возвращаюсь. Возвращаюсь потому, что хочу. И потому, что мои темные аллеи желают быть во мне. Как были когда-то в ком-то. Очень давно. Но это еще больше стоит, дороже, важней. Ведь все эти улицы и дворы, так одиноки. Как я. Как ты. И они жаждут кого-то, кто мог бы их полюбить.

Тихий ропот листвы, снова лето и ночь. Бастионная и бабушкин чай, дорогой и теплый, как патока. Летняя красота недавнего двора из моего детства. И тортов с безе. Лицо, которое почти всегда сопровождало меня везде, душа, которая была рядом, — бабушка ставит сухими руками мне чай на стол в прихожей-столовой. А через девять месяцев ее не станет, и я из любимого внука, превращусь в сорокалетнего старика. Я выхожу из парадной, и вдыхаю свет летней ночи, зелень под ним, сквозняк и свежесть. Улочки напружены зеленью и духом Весны, тишиной старых проулков и аллей, закутков. Старого города. Ночь. Тепло, как ласковая подруга, — слегка прохладная в переулках и лабиринтах изрезанных кварталов, кустарников, жасмина и софор. Слабый ветер трогает твою спину и руки. Ты вспоминаешь, что было однажды, одиннадцать лет назад, двенадцать. Мартини еще не обсохло на твоих губах, а ты идешь в темных закоулках. Вдыхаешь с улиц пряный запах листвы. Вот ступеньки. И короткий проход во дворы сразу за остановкой. А там, буйство шапок слив и крон, венчиков белых цветов, как в пышном саду, которые ты ешь, как нектар. Из прошлого. Деревья шумят, тихо-тихо. Они ста-а-рые. Как вековые леса. Не такие, как здесь. И шепчут о чем-то своем. Свет фонарей. Редкий и слабый, частый в звездах лантерн. Это спальный район. Мистерия прошлого и вечных, покойных времен, — покоя, который пахнет детством, юностью, акациями и софорой еще нетронутого техногеном района, двадцатью семью и миром полным Дорог. Только здесь, они ведут не вовне… а к тебе самому.

Вот я и вернулся домой.

Теперь всё было не так и по-другому. В нетронутых аллеях… где я иду. Внутри Старого города. Без мощенных старым, черным кирпичом дорог, брусчатки, которую помню… Но ничего. Можно и так. Я побываю там снова. Наверно. Где-то лучше один. И лучше бы ничего, почти ничего не видеть — только темноту. В проблесках фонарей, луны и тихого ветра. Всё дальше и дальше, уносящего тебя сквозь листву, вверх, далеко…

© Кирим Баянов «Тёмные Аллели» 2025
Крым, Севастополь, 2017-2024 г.