Борис Неплох: В тени Исаакия

Конец 50-х. Дома как рекруты: казенным строем, лицом к лицу. Красные флаги по праздникам. Булыжная мостовая дореволюционной еще выкладки. Помню в воротах соседнего дома худого до синевы инвалида на костылях. Лет тридцати, наверно. Неучтенная жертва блокады. У него была редкая болезнь — хорея, или «пляска святого Витта», это, когда все движения тела отрывистые и беспорядочные, напоминающие кошмарный танец.

Борис Неплох

В ТЕНИ ИСААКИЯ

ЗДЕСЬ ЖИЛ МАНДЕЛЬШТАМ

Он был ребенком, когда семья жила в Максимилиановском переулке. Где-то поблизости кроил перчатки отец: белые, вышитые шелком, — для бала; кремовые в обтяжку и на пуговичках — для утренних визитов; черные — траурные; желтые — на охоту и для загородных прогулок. На визитной карточке отца было: «Купец первой гильдии. Экспорт русской кожи. Международные рекомендации. Казанская часть, 3-й участок, Максимилиановский переулок, дом 14».

Уточняя координаты, Осип писал в «Шуме времени»: «где в конце стреловидного Вознесенского виднелся скачущий Николай». Если быть точным — не в конце, там начало проспекта. Но, не важно. Ведь на проспект можно смотреть и сверху, с воздуха — как на веревку, а у той, действительно, два конца.

Места эти мало изменились за последние 120 лет: все так же сверкает золотом и возвышается над городом Исаакий, все так же несется чугунный конь с Николаем Первым. Зимой стены Мариинского дворца, как и раньше, при Осипе покрываются инеем. Чуть пройдешь дальше по Вознесенскому — и вот он, переулок. Ампир для бедных. Максимилиановский, в современном обозначении — переулок Пирогова.

ПЛЕВОК В ДУШУ МОНФЕРАНА

Мы жили тоже в этом переулке (родители и я с сестрой). В двух смежных комнатах, в трехкомнатной квартире. Третью комнату занимала пожилая супружеская пара — Василий Афанасьевич и Мария Сергеевна. Он — абсолютно седой, с шапкой перламутровых волос, всегда улыбчивый, всегда в хорошем настроении, похожий на мастера фабрично-заводского обучения с плаката «Мастерству учиться — всегда пригодиться»; она — высокая, задастая, крупной кости и слегка скрюченная от начавшихся болезней. Весь год они жили на даче, в ближнем пригороде Ленинграда, в квартиру наведывались редко. Но когда приезжали, Мария Сергеевна шкварила на кухне украинские пирожки с картошкой и жареным луком, угощала всех. А Василий Афанасьевич рассказывал историю своей жизни, в которой были и революционный Донбасс, окутанный багровым дымом, и кожаная чекистская куртка, и партийные митинги с Троцким в роли главного оратора.

Одно время Василий Афанасьевич начальствовал на шахте в Луганске, и Хрущев Никита Сергеевич, был у него парторгом. В дальнейшем пути их разошлись — у одного он шел на самый верх государственной власти, у другого… Обвиненный в троцкизме, исключенный из партии, Василий Афанасьевич был снят со всех своих постов в 1927-ом году. Приехал с семьей в Ленинград. Не высовывался, жил тихо, пошел работать на завод, в инструментальный цех. Квартирный вопрос помог решить Серго Орджоникидзе. Старый знакомый, еще по гражданской войне, выдал разрешение на строительство двухэтажного дома по адресу: «Максимилиановский переулок, дом 5, в дальнем углу двора». В этот доме мы и жили.

Переулок к тому времени уже сменил имя зятя Николая Первого — герцога Максимилиана Лейхтенбергского-Богарне на фамилию знаменитого русского хирурга Пирогова, но и даже в этом переименовании сохранял тревожную тайну николаевского царствования вкупе с общественной лечебницей, соседним Фонарным переулком, Мариинской площадью, позеленевшим памятником императору в конногвардейской каске с орлом и общими настроениями классицизма. Наш же дом, возведенный по росчерку пера наркома тяжелой промышленности, не имел стиля вообще, был какой-то пришлепкой, архитектурным моветоном, плевком в душу Монферана — благодетеля тех мест. Во дворе дома располагался районный архив, из дверей которого высовывался милиционер с папиросой. Повсюду возвышались поленницы дров, с них прыгали дети, несмотря на грозные взмахи метелок и окрики дворничих.

Конец 50-х. Дома как рекруты: казенным строем, лицом к лицу. Красные флаги по праздникам. Булыжная мостовая дореволюционной еще выкладки. Помню в воротах соседнего дома худого до синевы инвалида на костылях. Лет тридцати, наверно. Неучтенная жертва блокады. У него была редкая болезнь — хорея, или «пляска святого Витта», это, когда все движения тела отрывистые и беспорядочные, напоминающие кошмарный танец. Он так у меня и отпечатался в памяти: в чугунных вензелях подворотни, спазматически дергающийся и поющий модный в те годы шлягер: «Хэй, мамбо, мамбо италиано!»

Одной стороной на переулок выходили окна Максимилиановской больницы. В теплое время года из открытых окон показывались пациентки гинекологического, а, может быть, и венерического отделения. К девицам приходили парни с железными зубами, они громко перебрасывались шутками, привязывали, к сброшенным из окон бельевым веревкам, передачи, в них пиво, сгущенка, папиросы, еще что-то…