Григорий Оклендский: и про это, и про то…

Заполночь. Явился День рожденья!

Повод маму нежно вспоминать.

Возраст – чуть седой, слегка осенний,

Кольца-годы, как цыплят, считать!

Григорий Оклендский

И ПРО ЭТО, И ПРО ТО…

 

1. * про поэтов *

у поэта кресло

с видом на олимп

на олимпе тесно

нужен блат и нимб

быть поэтом лестно

узна’ют в метро

уступают место

сплетничают про

лидер мол протеста

не боится черт

дома сущий деспот

любит суп харчо

по стене отвесной

лезет не устал

и над чёрной бездной

хрупкий пьедестал…

 

знаешь если честно

быть поэтом труд

звезды в небе тесном

без тебя взойдут

коль впадаешь в детство

в столбики слова

где твой нимб где крест твой

донесет молва

 

2. * про котов *

не могу представить себя котом —

не тащусь от блюдечка с молоком,

западло пред мышью вилять хвостом

и гулять не с той на дворе пустом.

 

не хочу представить себя котярой,

хищным малым, которому места мало

на большой земле, где пожрать — едва ли,

лишь пустые миски да много швали.

 

не решусь представить себя котёнком,

беззащитным, славным, грудным ребёнком.

обормоты-люди отнимут детство,

не оставив даже надежд в наследство.

 

3. * про чекистов *

в нашем доме чисто-чисто!

нету кожаных чекистов,

нет бойцов эн-ка-вэ-дэ.

сдохли, ё-пэ-рэ-сэ-тэ…

кто остался? их детишки,

их внучата, их делишки,

их погоны, их страна,

их сексоты… на-на-на!

ни куя, мы тоже живы!

нас немало, слышь, служивый?!

и над нами небо чисто

без чекистов в день чекиста

 

4. * про эпоху *

Ты понимаешь, славный имярек —

Иллюзии простительны эпохе.

Они как выдох на последнем вдохе,

Как старомодный водевильный грех.

Дотрахалась эпоха. Это факт!

До котиков щенячьих! До бесплодья!

И где теперь былое благородье?

Мне жаль эпоху. Занавес. Антракт.

 

Рождественские сны

В рождественскую сказку

я больше ни ногой!

Там снега нет ни разу —

ни летом, ни зимой.

Дождусь Дедка с морозца —

из нашенских лесов,

декабрьское солнце,

метелицы вальсок.

Метель, ох, вихрем пляшет

и повергает в шок.

А Дед: «Давай-ка нашей!

Давай на посошок!»

И посохом волшебным

три раза топнул: «Брысь,

безрадостное небо,

загугленная жизнь,

безликие вельможи,

коварный омикрон,

откормленные рожи,

чужой оксюморон,

отпетые злодеи,

пришельцы на броне,

что служат тонкошеим

вождям в одной стране…»

 

Наступит завтра благо —

ты только напророчь!

С геройскою отвагой

прогоним нечисть прочь!

И ляжет снег картинно

в бескрайние поля.

И в танце лебедином

закружится Земля.

 

Крымский вопрос

Какой перешеек узкий

У крымской большой земли!

Схватили за горло русские

И отняли за грехи?

Незрячий славянский демон

Посеял зерно вражды.

Оно прорастёт сквозь время

Бурьяном слепой травы.

Холодный рассвет весенний

Застыл в ожиданье бурь,

И бьётся о берег темень

Гнетущей картинкой сюр.

Тревожно лицо заката,

Прожектор разинул рот —

Корабль салютует флагом,

Вываливаясь за борт.

По чьей же недоброй воле

Ты, брат, мне уже не брат?

И гроздьями в минном поле

Убитый лежит виноград.

 

***

А в городе нашем гроза заливает глаза,

Полощет асфальты и кровь замывает усердно.

Зачищенный город гудит в эйфории победной.

Кругом — непогода, кромешная тьма, голоса…

 

А в городе нашем зачем-то разводят мосты,

Разводят людей по колоннам, углам, баррикадам.

Ослепшие люди штурмуют казармы и склады,

И разум теряют у самой последней черты.

 

А в городе нашем чужие мужчины снуют.

Похожи на нас, но безлики. Одеты по форме.

И вежливо смотрят глазами зелёными… Зомби?!

Пришли ниоткуда и как бы нигде не живут.

 

А в городе нашем… О чём вы?! Ведь город — не наш.

Он скорчился, выцвел и высох, как старый отшельник.

С петлёю на шее он встретит меня в понедельник,

Дрожащей рукой прижимая к груди патронташ.

 

***

Не хочу я ничего пророчить.

Не хочу неправедных смертей.

Дымный день становится короче,

Тени обгоревшие — в рядочек.

Канул в лето… Ставим жирный прочерк.

Волком выть, наверно, веселей.

 

…Городок окраинный, забытый.

И квартирка — стены да кровать.

В доме двое: мать, и сын убитый –

В ящичке размером пять на пять…

Горе материнское бессильно

Воскресить из праха сыновей.

Жертвоприношение России –

Траур вдов, безумие вождей.

 

Причитает мать, и сердце стынет:

— Был опорой. Был большим и сильным.

— А вернулся прахом… прахом, мать…

— Жизнь прошла. И что осталось, сын мой?

…За тобою следом умирать.

 

Ничего я не буду пророчить.

Я не смею пугать матерей.

Мир войной извергается ночью.

Стрелки улиц разодраны в клочья.

Я ж воюю с упрямою строчкой…

Так, пожалуй, гуманней. Честней.

 

***

Ничейная жизнь на ничейной земле.

А дальше — обрыв, котлован. По росе

Ступают ничейные ноги

По топкой убитой дороге.

На этой дороге не ставят крестов,

Над этой дорогой не строят мостов,

И ангел над ней не летает —

Две матери горько рыдают.

У первой был сын — хулиган, дебошир,

Военную форму он гордо носил.

Снаряд разорвал её ночью

Волной огнедышащей — в клочья.

Вторая растила сынка на земле,

Растила хозяином в дальнем селе,

Гордилась сноровкой и силой,

Мечтала о внуках красивых.

Её ожиданья рассыпались в прах.

Окутал село огнедышащий страх.

Кровинка родная — сынок,

За ридну сторонку полёг.

 

Когда ты услышишь дыханье весны,

К обочине встанут две скорбных сосны.

Застынут их слёзы смолою у глаз.

В ничейной земле похоронят и нас…

 

***

выйду я однажды из себя

за границы ложного приличья —

чтоб нести пургу до декабря,

чтоб метель затрепетала дичью.

 

опустели улицы, мертвы

фонари, дороги, вездеходы.

пешеходу хочется завыть,

в конуру нырнув от непогоды.

 

птицы, одолевши полпути,

в спешке возвращаются обратно.

в облаках покоя не найти,

не простить осоловевших братьев.

 

коченеет кормчий на посту.

обжигаясь, капает крамола.

служки шлют султану бересту.

гоголем король летает голый.

 

Глубинка

Дальняя глубинка.

Там живут пылинки —

старые, больные,

бедные и злые.

Где война? в Украйне?

Это держат в тайне.

Нам не говорили,

нас вообще забыли!

 

Родина нам люба,

хоть бывает грубой,

выглядит суровой,

да повсюду — вдовы.

Хочется им ласки,

молодца из сказки.

Только нет покоя —

слёзы щёки моют.

Только много горя

на заросшем поле.

Некому вспахать —

надо ж воевать!

 

Нам войны не надо,

бомбы да снаряды…

Но царю виднее —

он за нас радеет.

И не даст в обиду,

если карта бита.

Нам за ним надежно,

попривыкли, что ж там…

 

Что за гарь, товарищ?

Пепел от пожарищ.

Это нас накрыло

дымом, пеплом, пылью?

Прилетело, значит.

Не могло иначе.

Не ходи к соседу

за чужой монетой.

Не ходи с оружьем,

будет только хуже.

Разбудили зверя —

кто же нам поверит?

Шли-то за победой,

а ответкой — беды.

 

Страдательное

Страдают все — к чему лукавить.

Вода течет — страдает камень.

Страдает полк, несущий знамя.

Страдают мозг, язык и память.

Да, историческая тоже,

Несчастный век собой итожа,

Гремя шагреневою кожей,

Пытаясь уцелеть на ложе —

То ли Прокруста, то ль Прохвоста,

То ли ещё какого монстра,

Укравшего лучи у солнца…

Как всё непросто! Да, непросто.

 

Игра слов

Не надоело жечь глаголом,

наречьям обещая власть,

и существительным суровым

к местоимению припасть?

Возвысить голос междометья

до отрицания частиц,

гонять числительные плетью,

а пред предлогом падать ниц?

Быть прилагательным безликим,

союзом грешных и святых,

переходя на шепот в крике

шипящим звуком бить поддых?

Смотреть словам в женьшеня корень,

приставке предлагая часть,

отправить суффикс в чисто поле

и окончательно пропасть?!

Перебирать слова, как чётки,

стыдливо чувствовать вину —

родной язык в наш век короткий

не спас пропащую страну.

 

Неутешительное

Вернулся домой и берёзку обнял,

но что-то сломалось в природе:

злой рок предвещает нам страшный финал,

а добрый — скулит о народе.

В глубинном народе тоска глубока,

её заливают водярой.

Она разливается, словно река,

питая костры и пожары.

Глубинный народ, ты воюешь за что?

За лычки, медали, миллионы?

Бесславную смерть, беспросветное дно?

Детей нерожденных колонны?!

Безмозглые дроны не знают ответ,

жужжат, как пчелиные тучи,

калеча детишек, дома, белый свет

безжалостным жалом колючим.

Вокруг немота, очертания лиц,

и ветры гуляют шальные.

Глядят обреченно из окон-глазниц

разбитые жизни чужие.

 

***

Столбы обреченной эпохи

угрюмо глядят на восток.

Сквозь время, сквозь выдохи-вдохи

встает узкоглазый восход.

Он вежлив, учтив, непонятен,

он просто с планеты большой.

Поротно идут на параде,

повзводно шагают домой.

Они муравьиной стеною

пчелиный рой-рай создают,

где дети от горя не воют,

где нет ни пожарищ, ни пут…

И верные древним законам

упрямо живут на земле,

и строят дома и хоромы,

и кормятся с тучных полей.

 

Но есть и планета другая,

где ночь превращается в страх.

Там ветры стальные гуляют,

и слёзы застыли в глазах.

А рядом — планета смурная,

где грозный стоит автозак.

Где люди, которых не знаю,

униженно шаркают в такт

скрипучей несмазанной двери,

нечёсаным мыслям своим…

Заезженным людям — не верю!

Не верю и многим другим.

 

На переправе

На переправе не было коней.

Лишь «шило-мыло» — бизнес вековечный.

Да пара ветеранов дел заплечных

Прикармливала тощих голубей.

 

А воздух был пропитан вороньём –

Бессмысленным, кричащим, кровожадным,

И этот крик, усиленный стократно,

Бил голубей меж глаз, как топором.

 

Табачный дым стоял под фонарём,

И горы бесполезные окурков

Червей напоминали. Стая урок,

Не брезгуя, съедала их живьём.

 

Река застыла между берегов,

Не в силах пробудиться в непогоду.

Паром старел, стонал, не зная броду.

Простился с жизнью, да и был таков.

 

Гримасничали лицами вождей

Убитые парадные портреты.

На пристани скрипел скелет буфета,

Забытый всеми, брошенный, раздетый…

 

На переправе не было людей.

 

Старик

Вот жизнь, потраченная молью…

Мечтала ли она о воле,

Когда встречали хлебом-солью,

И воздух пьяный веселил?

Казалось, всё ещё возможно –

Мечтать и думать осторожно,

Забыть о судьбах тех, острожных,

Что в одночасье погубил…

 

А старость подступила резко –

Пылились памяти обрезки,

Рука, как будто бы в отместку,

Усохла, в ней стакан дрожал.

И удивленью было место –

В суровый год, весной полесской,

Она — без дрожи и без мести,

В затылки… в зубы… наповал…

 

Усохшая, как древесина,

Воняющая нафталином,

Жизнь стала мукой и грехом.

И в остывающей постели

Воспоминания не грели –

Наотмашь били кулаком.

 

Вот так и прожил — две личины,

В наградах — китель, в сердце — страх.

И умирал невыносимо —

С кровавой пеной на губах.

 

 

***

Люблю я собственную тень

в урочный час, в урочный день!

Шагаешь утром — тень с тобой,

и, значит, ты ещё живой.

 

Пока ты в теле, полон сил,

душе вольготно, атмосферно —

у жизни что бы ни просил,

всё любо тени эфемерной.

 

Она — твой верный друг и паж

(хоть не всегда маячит рядом!),

добрейший ангел и мираж,

и долгожданная награда.

 

Когда же тень уходит в тень

(идёт бродить по белу свету?!),

Душа срывается с петель,

прощается и канет в Лету.

 

Что наша жизнь?

Ты жизнь сравнил бы с шахматной доской?

В невидимых угрозах (шахи-маты!)

Вся наша жизнь — щедра и полосата —

Причудливой является игрой.

Причудливой — как предвкушенье чуда?

Дебют удачный. Бурный миттельшпиль.

Развязка близится? Иль долгожданный штиль?

Ты ищешь бури в риске безрассудном!

Твои фигуры снова рвутся в бой!

У каждой свой манёвр, своя планида.

И тайный смысл игры, от глаз сокрытый,

Становится и жизнью, и судьбой.

 

Осенний возраст

Заполночь. Явился День рожденья!

Повод маму нежно вспоминать.

Возраст – чуть седой, слегка осенний,

Кольца-годы, как цыплят, считать!

Залпом, без закуски, выпить чарку,

Прослезиться скупо, по-мужски…

Жизнь была нечаянным подарком

И влекла — без страха и тоски!

 

Время подведения итогов?

На покой? одышка? груз забот?

Или же пойдем другой дорогой,

Где судьбы неясный поворот?

Где вопросов больше, чем ответов,

И неразличимы голоса,

А дыханье солнечного ветра

Наполняет силой паруса.

 

Мне бы не устать и не прогнуться,

Этот перевал преодолев,

И счастливым просыпаться утром,

На прекрасных дев смотреть, как лев!

Позабыв покой, уехать в горы,

Снежные вершины покорить,

И до хрипоты, до боли спорить

О стране, в которой мне не жить.

 

Неприглядное время

Где тот берег, куда нам завещано плыть

Несмотря, вопреки, навсегда?

Всё в тумане, не видно ни зги, господа!

Наших старых вояк поглотила вода.

Тишина… очень хочется выть.

 

В неприглядное время нам выпало жить,

Мир обрушен, война за углом.

Не пытайся оставить дела на потом,

Попрощайся с друзьями под Южным Крестом,

Полюби, приголубь, ворожи.

 

Нам однажды воздастся за боль и грехи,

Нам придётся ответить за всех.

Кто жестоко разделал наш мир под орех?

Кто устроил бедлам ради пошлых утех?

Кто убил и любовь, и стихи?

 

Воспоминания о Пушкине

Огромная несчастная страна.

Распята между Азией с Европой.

В глазах темно, и в сердце — пустота,

И вечный Пушкин ждёт тебя у гроба.

Ну что, старушка, славно пожила?

Осталась у разбитого корыта?

В глазах безумных — долгая война,

И тысячи гробов грозой умыты.

И мальчики кровавые в глазах

В немом смиренье просят о прощении.

А в воздухе разлит кромешный страх

Убитого слепого поколения.

 

Эпитафия дронам

Киев, Одесса, Харьков… ходит беда за бедой.

Кончится всё кошмаром, это мы знаем с тобой.

Кончится всё разрухой, скорбью всех матерей,

А чернозём от крови станет ещё жирней.

 

Дроны летают низко. Страха не знают, нет.

Тысячи бьются насмерть. Дроны дешевле ракет.

Жизнь коротка у дрона. Он — камикадзе войны.

Ждёт боевого приказа — бункер взорвать сатаны.

 

Дроны воюют классно. Жизнь им не дорога.

Гордые одиночки, им не нужна рука

Друга, который прикроет, вытащит и спасет…

Первый полет у дрона — он же последний полет.

 

Люди оцепенели.

Дрон выбирает цель.

Мирно спят дети в постели.

Много ли будет потерь?

Кончится ль это проклятье —

дроновый привкус войны?

Помнишь, мы были как братья —

хлопцы и пацаны?

 

Искренне Ваш…

Почему-то с годами труднее услышать друг друга.

Как глухие упрямцы, мы внутрь обращаем свой взор.

И неясной тоской одиночество ходит по кругу,

вызывая к барьеру — на долгий мужской разговор.

 

Посреди обеспеченной, сытой, осмысленной жизни

не хватает порою пристрастных оценок друзей,

обжигающих взглядов, безумных любовных коллизий,

молодого задора, хороших живых новостей.

 

Привыкаешь к такому раскладу, как к тесной обновке,

поредевший от времени список читаешь, скорбя,

и упрямо шагаешь вперед, обходя остановки,

где забытых желаний трамвай поджидает тебя.