Борис Неплох: Несмотря на явную культурную ценность

Подошла моя очередь к кассе, а потом и Андроников отвлекся на сметану и пюре. А я незаметно удалился в дальний угол столовой. Потому что тема, поднятая Андрониковым, несмотря на явную культурную ценность, показалась мне не очень аппетитной.

Борис Неплох

НЕСМОТРЯ НА ЯВНУЮ КУЛЬТУРНУЮ ЦЕННОСТЬ

О чем можно писать в газете с названием «Мясной гигант»? Ну, закрутить какой-нибудь «фэнтези-триллер» про восстание парнокопытных против обвальщиков-жиловщиков, рубщиков по живому в засаленных фартуках и с топорами наперевес, проливающих невинную кровь доверчивых коров, наивных козочек с нежными колокольчиками на груди, игривых овечек, благородных коней с умными глазами, розовых застенчивых поросят. Под руководством старого, умудренного жизнью испанского быка (или королевского оленя?), победа будет за ними, и объявят они закон о всеобщем вегетарианстве для города трех революций, и прогонят своих мучителей во главе с мясной администрацией и всеми ее органами, растолкают своими рогами и пятачками колбасных набивальщиц, технологов кишечного цеха, укладчиц фрикаделек и бухгалтерию, пропахшую эскалопами.

Я сидел возле кабинета седого усталого человека, и ждал, когда он меня позовет. В дверную щель увидел его, склонившегося над бумагами под портретом Ленина, комиссара печатного слова с орденоносного мясокомбината имени Кирова.

О вакансии в многотиражке узнал случайно. Позвонил, договорился о встрече. После обильных публикаций в газете Северо-Западного пограничного округа, я счел себя вполне искушенным литератором и рвался в профессиональную журналистику, готов был любую тему брать хоть за рога, хоть за копыта.

Газета «Мясной гигант» представляла собой один лист половинного формата «Правды», отпечатанный с двух сторон и выходивший с периодичностью раз в неделю. Такие газеты называли в журналистской среде «горчичниками», были они «трибуной» и «рупором», но главное, восполняли дефицит туалетной бумаги, а также успешно служили для заворачивания. В том конкретном случае — грудинки или котлет, с целью выноса их на животе с комбината.

— Мне нужен сотрудник, который бы мог освещать вопросы партийной жизни, — нервно раскладывал пасьянс из моих публикаций неулыбчивый комиссар. — А ведь вы, Борис Лейбович, даже не член партии.

— Я — комсомолец! — с огоньком возразил я.

Седой человек строго отодвинул от себя мою трудовую книжку, паспорт и горку газетных вырезок.

Восстание парнокопытных отменялось. Оруэлл вернулся на библиотечную полку. «Три поросенка» добровольно взошли на конвейер, где их переработали в «Любительские» сардельки. Корова Зорька с решительностью самурая вонзила в себя нож, достала печень, почки и другие субпродукты:

— Нате, жрите!

А мне нужно было продолжить поиски работы.

Без особой надежды забрел на Чапыгина, 6 — Ленинградское телевидение. И там меня, как ни странно, взяли. Сначала техником по звуку, потом я перевелся в группу звукорежиссеров. Главный звукорежиссер, мой будущий начальник, представил меня директору. По установившейся традиции Борис Александрович Марков смотрел на каждого, кого зачисляли в штат, это было что-то вроде Ватиканской церемонии приложения к туфле. Испытуемого вводили в кабинет, номенклатурный руководитель высокого ранга бросал взгляд на личное дело, после чего следовало несколько дежурных вопросов. И — в добрый путь! Получай бордовое удостоверение сотрудника ЛСТ — Ленинградской студии телевидения!

Говорили, что Марков просматривает из своего кабинета всю телевизионную продукцию, предназначенную для эфира. И еще, якобы это он придумал фразу для ленинградских дикторов: «Слово не воробей, не поймал (а) — вылетишь!»[1]

До поступления туда на работу я бывал на телевидении в классе третьем или четвертом, когда мы с Юркой Полозовым играли ля-минорный концерт Вивальди для двух скрипок в передаче, посвященной нашей музыкальной школе. Никакого страха перед камерами, «бжик» смычком и пошли пальцы по струнам как солдаты, выполняющие «ружейный прием» — слушай нас любимый город в прямом эфире! Тогда меня больше поразила даже не сама обстановка студии с ее камерами, «юпитерами», микрофонными журавлями, режиссером, размахивающим руками в абсолютной тишине откуда-то с застекленной верхатуры, а синие ресницы диктора Валентины Дроздовской, объявившей наше выступление.

На телевидении была атмосфера игры и в то же время сотворчества, причастности к какой-то общей художественной работе. Многие туда шли именно за этим. Ведь зарплаты в то время были аховые. Мне, например, платили 70 рублей в начале, а через три года присвоили первую категорию и добавили еще 10 рублей. Столько же получали ассистенты режиссера за работу, которая требовала высочайшей концентрации и порой напоминала функции авиадиспетчера.

В группе звукорежиссеров висело подробное расписание на неделю. Я знал, когда, в какой студии, что именно — кукольный спектакль «Колобок» или публицистическая передача «Эстафета молодых», тракт, то есть репетиция передачи, обычно заканчивающаяся записью, или дежурство на эфире. Знал, когда надо забрать пленки в фонотеке, подобранные музредактором, в каком случае взглянуть на сценарий.

В 1970-м году Ленинградское телевидение начало снимать серию передач с участием Ираклия Андроникова. А у него была манера проговаривать свои устные рассказы на незнакомых людях. И однажды он выбрал для этой цели меня. Я стоял впереди него в очереди в студийной столовой, подтаскивал к кассе подносик с салатом из капусты, какими-то биточками и компотом, думал о чем-то своем. Чуть вдалеке у самой кассы маячил артист, загримированный под матроса с «Авроры». В его тарелке вкусно дымились сосиски со смачным шматком горчицы на краю. И вдруг стоявший в позе Демосфена Андроников, отставив чуть в сторону локоток, взревел на всю столовую:

— Мой юный друг, я вам хочу рассказать про горло Шаляпина. Оно было удивительное.

Я посмотрел по сторонам. Нет, Андроников обращался именно ко мне. И вся столовая с интересом наблюдала за нами.

— Был такой гениальный актер из Малого театра, — продолжал громоподобный Ираклий, деловито наполняя свой поднос, — Александр Алексеевич Остужев, я с ним однажды лежал в одной палате в Боткинской больнице, в Москве. Так вот он сам, конечно, личность выдающаяся, но я о другом. Остужеву удалось увидеть вблизи глотку Шаляпина.

В этот момент я, видно, показал свое удивление или даже недоверие, потому что Андроников решил, что ему надо проиллюстрировать сказанное, и он широко раскрыл свое фиолетовое старческое нёбо и даже заколыхал миндалинами.

— Но мое-то не в сравнение с шаляпинским, — заметил знаменитый писатель-актер. — У того была пещера, жерло вулкана.

Подошла моя очередь к кассе, а потом и Андроников отвлекся на сметану и пюре. А я незаметно удалился в дальний угол столовой. Потому что тема, поднятая Андрониковым, несмотря на явную культурную ценность, показалась мне не очень аппетитной.

Среди ярких творческих работ того времени — телеспектакль «Фиеста» по роману Э. Хемингуэя, в постановке Сергея Юрского с участием когорты Большого драматического театра: Стржельчика, Волкова, Рецептера, Данилова, Гая, Панкова, Неведомского, Теняковой плюс Михаил Барышников в роли Тореадора (1971 год). Однажды на съемках в студии актеры, разыгравшись во время технической паузы, стали перебрасываться между собой пиджаком Михаила Волкова, пока хозяин пиджака не взревел: «Порвете, черти, а я его в Венгрии на валюту покупал». С покупкой одежды тогда действительно в Ленинграде было не все просто. Даже для актеров знаменитого академического театра.[2]

Во время дежурства на эфире я брал из фонотеки несколько музыкальных номеров — обычно из классического репертуара, на случай, если произойдет какая-то заминка в эфире, и надо будет заполнить непредвиденную паузу. Однажды выбрал «Сарабанду» из Второй Партиты Баха в исполнении Яши Хейфеца. Нажимаю кнопку, и поплыла в уши жителей города-героя восхитительная скрипка. Вдруг прибегают из фонотеки:

— Что это было?

Я протягиваю коробку.

— А ты знаешь, что Хейфец в списке запрещенных фонограмм? Эмигрант, американец![3]

— ???

— Ну, и ладно, — выдохнул из себя музредактор. — Начальство не расчухает, а я лично твой выбор одобряю.

Ленинградское телевидение 70-х — сколько индивидуальностей, творческих личностей! И не обязательно из режиссеров или ведущих новых передач, я говорю о вспомогательном персонале — осветителях, гримерах, микрофонных операторах, помощниках режиссера, монтировщиках, кабельмейстерах — это те, кто носили кабель за оператором во время съемок. Практически каждый, пришедший работать на «голубой экран», лелеял свои художественные планы, мечтал о самореализации — кто-то писал антисоветский роман, кто-то пытался пробить в эфир свою песенку или целый музыкальный цикл, учившиеся режиссерской профессии, думали о том, как бы что-нибудь поставить, хотя бы и репортаж из коровника передового колхоза «Победа». Но лучше, конечно, Шекспира. И все напряженно следили за развитием событий в стране: неужели не будет никаких перемен?!

Примечания

[1] Б.А. Марков до того, как стать директором Ленинградской студии телевидения был главным редактором «Вечернего Ленинграда» (фельетон «Окололитературный трутень» про Иосифа Бродского появился при нем), после директорства на телевидении был главным цензором Ленинграда ( начальник Ленгороблглавлита, 1972–1985 гг.).

[2] Телеспектакль был выпущен в эфир единственный раз, после полуночи и без объявления в программе. Окончательно положен был на полку в связи с бегством Михаила Барышникова на Запад в 1974 году. В 1975 последовал запрет Ленинградского обкома на появление Сергея Юрского на радио и телевидении и приказ уничтожить записи его работ. Говорили, что первому секретарю Ленинградского обкома Григорию Романову не нравилась еврейская внешность Сергея Юрского. В нарушении приказа пленка спектакля была тайком вынесена из студии монтажером Еленой Нисимовой и спрятана в квартире актера Михаила Данилова.

Подробнее здесь: https://sergeyyursky.memorial/%d0%ba%d0%b8%d0%bd%d0%be/1965-%d0%b2%d1%80%d0%b5%d0%bc%d1%8f-%d0%b2%d0%bf%d0%b5%d1%80%d0%b5%d0%b4/

[3] В этот список запрещенных фонограмм входили выступления всех певцов, музыкантов, дирижеров, эмигрировавших из СССР, а также записи артистов зарубежных стран, которых посчитали власти не вполне лояльными. Например, с 1968 года в этом списке оказался Ив Монтан, осудивший советское вторжение в Чехословакию.