Владимир Белорусец: Краткая Автобиография

Мой первый иронический рассказ был напечатан в русском варианте литовской «Комсомольской Правды». Газета выходила на двух языках. Но, на литовский рассказ не перевели, видимо, ввиду непереводимой игры слов.

Владимир Белорусец

КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ

Я, Владимир Белорусец, родился в начале жизненного пути.

Самый популярный вопрос, который мне задают:

— Вы из Белорусии?

— Нет, родился в Вильнюсе.

— В Виннице?

— Нет, в Литве.

Следующий вопрос обычно после долгой напряжённой паузы:

— Литва — это в Латвии, да?

— Почти.

— Ну, всё равно Прибалтика.

С этим я соглашаюсь.

Ходил в среднюю школу с уклоном. После этого стал уклоняться от проезжающих машин и членства в партии.

Профессионально стал заниматься литературой в старших классах. Моё первое стихотворение имело ошеломляющий успех аж у двух девочек из класса. Они проникновенно грустили, услышав следующие строки:

Я шёл, качаясь как безумный

Объятый чарой красоты.

Но всё пропало — голос чудный

И эти глупые мечты.

На следующий поэтический шедевр меня вдохновила заметка в “Литературной газете”, доходчиво объясняющая бином Ньютона:

Любой бином

Хорош с вином.

На уроке химии я открыто поделился своей точкой зрения на этот предмет:

Я не знаю
Грамм-эквивалента
И не ведал я
Хим. элемента.
Но
Какое
Значение
Имеет это
Занятие
Химией
Для
Поэта.

Учительнице стихи не понравились, и мне пришлось перейти от поэзии к прозе.

Окончил с отличием Вильнюсский университет по специальности “физик-теоретик и лирик-экспериментатор”. Продолжаю успешно экспериментировать до сих пор.

В литовский академический институт меня не приняли на работу из-за зависти. Директор института, местный или точнее местечковый, академик только что получил орден Дружбы Народов, хотя дружил-то он только с одним, своим народом. А с моим народом он не дружил. В качестве уважительной причины мне было передано, что я могу уехать в Израиль и выдать там уравнения английского физика прошлого века Максвелла, засекреченные на территории Литвы. Академик мне явно завидовал, поскольку сам-то он в Израиль уехать не мог. Да его туда никто и не приглашал.

Не унывая, я поступил в заочную аспирантуру московского НИИ, которым руководил зять Косыгина. Название института своей длиной производило неизгладимое впечатление на девушек и помогало мне заводить знакомство с ними. Я гордо представлялся, как аспирант Всесоюзного Научно-Исследовательского Института Системных Исследований Государственного Комитета при Совете Министров СССР по Науке и Технике и Академии Наук СССР. Название моей научной специальности по длине не уступало названию института. Девушки в растерянности благоговели и тогда я добавлял, что это вроде кибернетики. Тут они немного успокаивались. Ведь о кибернетике знает любая комсомолка и легко отличит её от кинематики.

Защитив диссертацию, я стал кандидатом технических наук, сокращённо тех. наук, а точнее тех ещё наук.

Как все дети из еврейских семей, я мечтал стать лауреатом Нобелевской премии. В последствии эта мечта частично воплотилась. Мне довелось ехать в одной кабине лифта с Нобелевским лауреатом, академиком Канторовичем.

За науку я не пострадал как Джордано Бруно, и даже наоборот. За публикации в престижных академических журналах авторам полагался гонорар в валюте. Само слово «валюта» в Советском Союзе произносили шёпотом: ведь за её владение можно было получить длительный срок. Вместо долларов авторам выдавались купоны отовариться в магазине «Берёзка». Так в советское время назывались специализированные магазины для подкормки элиты. Витрины каждого такого магазина были плотно занавешены шторами, чтобы прохожие не падали в обморок от вида западных чудо-товаров. В дверях стоял милиционер и проверял паспорта входящих и исходящих. Когда мой труд был скромно оценён купоном, я робко просочился в запретную дверь. На положенные виртуальные гроши удалось купить модные заграничные штаны. Больше ни у кого в Вильнюсе я таких штанов не видел. Из чего был сделан вывод, что либо молодой научный потенциал города вместе с мозгами уже утёк за кордон, либо одряхлевшие учёные мужи предпочитали штанам горячительные заморские напитки.

Мой первый иронический рассказ был напечатан в русском варианте литовской «Комсомольской Правды». Газета выходила на двух языках. Но, на литовский рассказ не перевели, видимо, ввиду непереводимой игры слов.

В то весёлое перестроечное время в Литве вдруг стал выходить одинокий литературный журнал на русском языке. Правда, в нём, в основном, публиковались переводы с литовского. Будучи наивным, я принёс стопку своего юмора главному редактору. Усталый партийный работник, которому надоело отбиваться от русскоязычных авторов, сразу поставил всё на свои места:

— Владимир, для литовского народа юмор не характерен. Для литовского народа характерна драма.

Не мысля жизнь без смеха, я решил попытать счастья в другой стране, где люди чаще улыбаются друг другу. Иммиграцию в Америку, как еврею-баБтисту, мне спонсировал Толстовский фонд. Им обязательно нужно было потратить фонды, чтобы получить ассигнования на следующий год. А лучших толстовцев, чем наша семья, им, естественно, найти не удалось.

Хотя в Советском Союзе я числился инвалидом пятой графы, в Штатах инвалидность мне не дали и сказали, что я годен к труду и обороне. Однако, на приютившей родине у меня обнаружилось много новых неисправимых недостатков. Как законный иммигрант с не тем цветом кожи и традиционной сексуальной ориентации без изменения пола, я не подпадал под предпочтительный электорат Калифорнии. Положение отягощалось тем, что я не разделял левых взглядов, хотя историю КПСС успешно сдал в аспирантуре.

Зато в Америке лакомые китайские рестораны, хорошие условия для предпринимателей и райская жизнь для собак и кошек.

Пока я наслаждался китайской едой и думал о том, что предпринять, чтобы жить не хуже домашних животных, призрак коммунизма не дремал. Ему надоело шататься только по Европе, и он потихоньку нелегально пересёк Атлантический океан. Теперь дорогой читатель, вы вправе задать мне, как писателю-жизневеду, сакраментальные вопросы русской интеллигенции: “Что же теперь делать?” и “Как жить дальше и с кем?”

Отвечу, перефразируя завет известного философа Ильича — смеяться, смеяться и ещё раз смеяться!