Ладно, Клара, не вредничай. Когда сосед с пятого этажа, пьяный в дымину, начал рубать топором почему-то именно мою дверь, она ментов вызвала, а до их приезда умудрилась у него топор отобрать и по шеям так накостылять, что теперь он тише воды, ниже травы. Так что все одолженное она отработала.
АГАТА
Меня зовут Агата. Когда я была маленькой, я не знала, почему Ляля меня так назвала. Потом подросла, обнаружила на полке книгу о драгоценных, полудрагоценных и поделочных камнях, скинула на пол и прочитала.
Вы думаете — я читать не умею? Глупости! Мой троюродный прапрапрадедушка был родом из Чешира, прапра — (уж и не знаю, сколько этих пра надо вставить) — бабушке было разрешено смотреть на королеву. Точнее, она смотрела на нее безо всякого разрешения, так что королеве, дабы не уронить свое королевское достоинство, пришлось даровать моей прапра- (ну и так далее) — бабушке эту милость.
Бабка была тонкая штучка, она своим положением не злоупотребляла и являлась к королеве только в критические моменты, когда надо было решать, отправлять ли любовника на плаху, а флот на защиту страны. И всегда помогала принять правильное решение.
Ляля, конечно, не королева, но у каждого своя судьба. Она приютила меня, когда я была совсем крошкой. Мать моя внезапно исчезла, братья и сестры разбрелись кто куда, и я осталась совершенно одна. Не понимая своего положения, я беззаботно играла какой-то пестрой бумажкой, потом мне захотелось есть, чувство голода все усиливалось… Мир был так огромен и равнодушен!
— Представляешь, — рассказывала потом Ляля своей ближайшей и единственной подруге Кларе, — сошла я с маршрутки, уставшая, голодная, работа меня задолбала, и вообще… Такая на меня тоска навалилась! А тут еще дождь начал моросить. Вдруг под ногами что-то как запищит! Это я на котенка наступила, он совершенно с мокрым асфальтом слился. Не знаю, что на меня нашло, я сроду-веку животных не держала, взяла его на руки и домой принесла.
Дома она меня выкупала, я выдержала это испытание стоически, хоть и совсем несмышленышем была, но интуитивно поняла, что надо этой женщине понравиться.
— Он не царапался, не вырывался, смотрел на меня жалостливыми глазками и пищал тоненько-тоненько. Я думала, что котенок ужасно грязный, а оказалось — просто черный.
— Я бы черного ни за что не взяла, — поджала губы Клара. — Неужели ты совсем примет не боишься?
— Между прочим, Кларочка, в Англии считают, что, если дорогу перебежит черная кошка — это к удаче. Так что все относительно.
Молодец Ляля! Замечательно Клару отбрила.
— Но мы ведь не в Англии, — только и нашлась Клара.
В Англии, не в Англии, а я так точно британских кровей. Моей Ляле я только удачу приношу.
— Я сначала думала назвать его Мурзиком, но тут пришла соседка баба Катя.
— Это та, которая у тебя все одалживает и никогда ничего невозвращает?
— Ладно, Клара, не вредничай. Когда сосед с пятого этажа, пьяный в дымину, начал рубать топором почему-то именно мою дверь, она ментов вызвала, а до их приезда умудрилась у него топор отобрать и по шеям так накостылять, что теперь он тише воды, ниже травы. Так что все одолженное она отработала.
Помню, прекрасно помню этот случай. Напрасно Ляля волновалась. Я в боевой позе у дверей стояла: хвост трубой, спина выгнута, глаза сверкают, ну все, как положено. И шипела, как паровоз, отправляющийся с Паддингтонского вокзала, готовилась соседу глаза его, водкой залитые, выцарапать. Ненавижу пьяниц. Это у меня генетическое.
— Баба Катя котенка за хвост схватила, посмотрела куда следует и поставила окончательный диагноз. «Лялечка, — сказала она, — какой же это кот? Это типичная кицка». Вот так, совершенно случайно, у меня появилась Агата.
В жизни нет ничего случайного. Ляля подобрала меня, я подобрала Лялю. Она обеспечивает мне комфорт, я обеспечиваю ей уют. Она дарит мне тепло в прямом смысле слова, я ей — в переносном. Ну и в прямом тоже. Я теплая-теплая, как та печка, за которой живет сверчок. Свернусь калачиком, прижмусь к Лялиному боку и мурлычу — спасаю от одиночества. Я и от головной боли спасаю. И когда у нее болит низ живота, она плачет, кусает губы, я на больное место — брык! — она меня гладит, гладит и постепенно успокаивается.
Нет у Ляли котят, вот она и плачет. Поэтому я поняла ее и простила, когда она меня к ветеринару отнесла. Я стала вести себя беспокойно, мяукала как-то совсем немелодично, если уж быть совсем честной, то просто выла мерзопакостно, на спину валилась, зад отклячивала, — бедная Ляля ничего понять не могла.
Пришла баба Катя за постным маслом, на Лялю прищурилась и говорит: «Что ж тут непонятного? Кота ей подавай».
Ляля ужаснулась и сделала то, что сделала. Как же мне было плохо! Такие ужасные, грубые, пахнущие какой-то невообразимой гадостью руки этого коновала, укол, забытье, а потом такая боль… Я там неделю в клетке просидела, к еде не притронулась, даже не пила. А в соседних клетках другие живые существа страдали, воистину мир этот — юдоль скорби…
Когда Ляля взяла меня на руки, слезы из ее глаз так и покатились.
— Ничего, — усмехнулся ветеринар, — оклемается. Кошки — они живучие. И память у них короткая. Скоро все забудет.
Ничего я не забыла. Но Лялю простила. Думала, раз у нее нет котят, пусть и у меня не будет. Только сны меня стали преследовать: дети мои, крошечные, голенькие, слепые, беззащитные ко мне льнут, к соскам присасываются, и так сладко мне, так сладко…
— Щекотно, — просыпается Ляля. — Что ты меня все лижешь и лижешь?
А это я детей своих вылизываю.
Однажды вечером Ляля с работы не одна пришла. Я как раз книгу про ученого кота читала.
— Проходи, Павлик, — приглашает она какого-то дядьку.
Я, как всегда, у входной двери встречаю, жду, когда погладит. Не погладила.
— Ты, наверное, голодный, только я одна живу, супов-борщей себе не варю.
Как это одна? А я?
— Я супами-борщами сыт по горло, — смеется дядька. — Яйца есть? Меня глазунья вполне устроит.
— Яйца есть, — радуется Ляля.
Не мешало бы ей и меня покормить. Я возле мисочки сижу демонстративно — не реагирует. Вообще меня не замечает. Может, я в привидение превратилась? Одну мою дальнюю родственницу по материнской линии вместе с хозяйкой замуровали. Хозяйку — за измену, а родственницу — за компанию. Очень известными стали призраками: белая дама и белая кошка. Хотя при жизни она была черной. Может, это от нее мне мой окрас передался? По наследству.
Сидят, едят, смеются. Я не выдерживаю, прыгаю к Ляле на колени.
— Какая кошечка милая, — говорит дядька.
Кажется, он ничего.
— Это Агата. Ой, я же про тебя забыла, — спохватывается Ляля и сыпет хрупиков.
Потом они спать ложатся. Я, конечно, тоже в постель прыгаю, без своей Агаты Ляля заснуть не может. А дядька меня хвать и на пол. Я опять вспрыгиваю. Ляля встает и тащит меня в ванную. Замок щелкнул, и я сижу взаперти. Начинаю громко мяукать, дверь царапаю — ничего не помогает. Так до утра и просидела.
Несколько дней я в Лялину сторону даже не смотрела. А Ляля на мое поведение внимания не обращает, ходит — улыбается.
Когда Павлик опять явился, я сразу же на кухню ушла. От греха подальше. Мне в ванной сидеть не понравилось.
Сначала он часто приходил, потом все реже и реже, потом совсем перестал. И Ляля улыбаться перестала. Зато я начала. Мне улыбка от прапрапрадедушки перешла. Тоже по наследству.
Ляля округлилась, животик растет, счастье-то какое — у нас будут котята!
Я ей о противном дядьке Павлике не напоминаю, тем более, что она свою ошибку осознала и стала ко мне ещё внимательнее, чем прежде.
— Тебе, Лялечка, беременность совсем не идет, ты так подурнела, — завидовала Клара.
Зато баба Катя сказала, как припечатала:
— Молодец, Ляля! Это в раньшее время на тех, кто в подоле приносил, пальцем тыкали. «Покрытка», «байстрюк», — народ теперь таких слов и не знает. Вот родишь, будет задля кого жить.
Воды у Ляли дома отошли, она Кларе позвонила, и они в роддом отправились. Я так волновалась! Баба Катя приходила меня кормить, я на её коленах устроюсь и мурлычу: «Как я малышей наших любить буду! Пылинке не позволю на них сесть! Облизывать их буду часто — часто, ведь чистота — залог здоровья, пусть они растут нам на радость!»
Наконец-то Ляля из роддома вернулась. Только дверь в парадную открылась, а я уже её шаги услышала. Драгоценный голубой сверток к груди прижимает, а у Клары в одной руке букет, в другой — сумка. Ляля сверток на стол положила, развернула, а там всего один котенок. Зато какой хорошенький! Я на стол вспрыгнула, надо скорей нашего крошку облизать, пусть Ляля знает, что на меня можно положиться.
Только что это с ней? Как замахнется, как сбросит меня на пол, как завизжит: «Не смей, мерзкая кошка, к нему лезть!»
— Ну, что я говорила? — злорадствует Клара — Давно надо было от неё избавиться. От кошек одна зараза. Не говоря уже за аллергию.
Зараза? От меня зараза?
— Посиди с ним, я сейчас, — говорит Ляля.
Она одевается, берет меня на руки, выносит на улицу и идет долго — долго, далеко — далеко. Куда мы идем? Зачем? Кругом сгущаются сумерки, всё становится серым, нет, это для вас, людей, вечером все кошки серы, а я различаю двадцать четыре оттенка серого цвета.
Вот мы на каком–то пустыре, Ляля спускает меня на землю и, не сказав ни слова, уходит.
Будь я человеком, я бы умерла от горя и обиды. Но, к счастью, я не человек.
У нас всегда были собаки. За жизнь 7 или 8 собак. И каждый их уход это трагедия. Думаю, что с кошками тоже самое, поэтому мне финал кажется немного искусственным…
К сожалению, редко читал рассказы других авторов, но после этого буду регулярно. Замечательный рассказ. Естественное сочетание — перекличка монологов кошки и человека. что-то немного напоминающее начало «Собечьего сердца» Булгакова. Во всяком случае, Ваши эссе теперь точно буду читать. Спасибо Вам. Пишите
Меня данный рассказ оставил в недоумении: не могла так Ляля поступить.
Госпоже Innе Rikun — моя признательность за мастерство чувства добрые пробуждать. Все справедливые восторги уже другими читателями высказаны, не повторяя, полностью к ним присоединяю свои.
В кошачьем смысле читатель я не рядовой: последние десяток лет коротаю одиночество с большим, умным, деспотичным котом. Дочка и внуки — деятельные кошатники (содержат домашних котов, кормят, лечат и пристраивают на временное и постоянное жительство уличных).
В деревне у меня пять кошек. Умны и свободолюбивы. Вот только читать не умеют. Хотя, кто знает.
Спасибо, Инна!
Прекрасный добрый рассказ! Восхищаюсь вашим мужеством и достоинством!
Спасибо!
Мягкая, нежная, тёплая, светлая проза! Ещё раз подтверждающая тот факт, что темой художественного произведения может быть всё что угодно, — при условии, что у автора есть чувство, мысль и рой воспоминаний, которые он шлёт благодарному читателю.
Прекрасный рассказ! Поздравляю!
Благодарный автор благодарному читателю: — Спасибо за теплые слова.
В наш век нервный, скорбный, тяжкий — Ваш рассказ — это то, что доктор прописал.(Кажется так нынче говорят?)
В нём — тепло, в нём — улыбка. В нём — мудрость. И — горечь — в мудрости, горечь, от которой некуда деться.
Весь рассказ пронизан мудростью светлой и тёплой. И только последние две фразы, которые отделили их от предыдущего повествования. Трагические фразы — к нашему времени…
«Будь я человеком, я бы умерла от горя и обиды. Но, к счастью, я не человек.»
Яков, спасибо. Как же писателю нужен читатель! Пусть критикующий, но читающий. А уж, если говорящий добрые слова… Очень нужны добрые слова, особенно, когда засыпаешь под звуки тревоги, просыпаешься под звуки тревоги, и, вместо того, чтобы научиться печь ещё один торт, учишься различать, какой летит шахед.