Солнце слепило глаза, и Вера не могла разглядеть лица собравшихся людей. Но всё-таки она заметила, что вчерашний незнакомец стоит в центре этой группы, и порыв ветра донёс его слова: «Что это за бардак такой. Люди пашут, чтоб вам бабло упало, а вы же над ними издеваетесь. Совсем зажрались».
ЦЕПНОЕ ДЫХАНИЕ
Самый страшный гнев, гнев бессилия
Михаил Афанасьевич Булгаков
В фойе управления стадионом «Металлург» холодно и сыро. Она сидит у двери, кутается в старое финское пальто, которое купила лет десять назад, Пальто теплое, с уже не раз подшитыми дырочками в швах и карманах. Сотоварищи по рынку частенько подкалывали её: «Мы же знаем, Вера, сколько ты зарабатываешь. Ты что не можешь новое приличное пальто купить?».
— Отдам долги и куплю,— отвечала она с придыханием….
— Женщина, а что это вы сюда третий день, как на работу, ходите? У вас что-то произошло? — неожиданно спросил Веру незнакомец, присевший рядом. Огромный мужик в спецназовской робе был первым, кто заговорил с ней за эти три дня.
— Да, так, жду нового директора рынка, ты не знаешь, как его найти?
— А что случилось?
— Кинули меня, похоже, с местами.
— Как так? Я — человек новый, расскажите толком.
— Да, вижу, что ты новенький, наверно, в охране работаешь?
— Почти угадали.
— Могу и рассказать, я тут, как Горький, все университеты прошла. Раньше как было: когда на стадионе рынок открыли, места перепродавались майором милиции через всяких шавок на побегушках. Толчок у нас сейчас крутой, говорят, «Металлург» — самый крутой в стране. Цены на место доходят до пяти тысяч баксов за квартал. А год тому назад придумали, как эту спекуляцию местами легализировать и стали проводить «благотворительные аукционы». Каждый квартал — тягомотина. Сидишь на этом представлении, дрожишь, чтоб твоё место, уже привычное и оборудованное, никто не перекупил. Платишь на аукционе взнос «спонсорский», а в кассе уже выкупаешь официальный абонемент на квартал. Такие вот дела…Раньше я тут квартальные абонементы на теннис покупала, а теперь — на выживание…
В последнее воскресенье на аукционе во Дворце Ильича я выкупила свои три места для себя и двух реализаторов. За третье место на Ленинском спуске заплатила две с половиной тысячи долларов положенный «добрыми дядями» благотворительный» взнос. А в понедельник пришла сюда, в управу, абонементы выкупать, выстояла два часа в очереди в кассу. И эта фифочка-кассирша зеньки свои раззявила: «Ничего не знаю. Это место на Ленинском спуске продано. Ждите нового директора, только он распоряжается резервными местами». Прикинь, такие деньги заплатила, а тебе ни «Извините», ни «Сейчас уладим». Знали бы они как эти деньги-то даются. Попробуй-ка две с половиной тысячи зелени заработай, чтобы потом их дяде какому-то на новые выборы подарить. Я живу в поездах, детей не вижу. Три дня на «Металлурге», четыре в поезде. Может ты, случайно, знаешь, как этого нового директора найти, или подскажи какой он из себя? Люди говорят, что рынок новая мафия перекупила. «Новая», «старая», мне что, мне работать надо. У меня дети да долги мужа. Ещё только половину вернула. Да, вот еще беда, реализаторы мои, хорошие девчонки, останутся без работы. Как им это сказать? Вот у меня одно в голове — долги, долги мужа отдавать надо! А тут такое…Как думаешь, пропали мои денежки?»
Вера говорит сбивчиво, повторяет снова и снова что-то про долги, про детей, про деньги и вдруг останавливается. Незнакомец внимательно смотрит на неё. «Странный какой-то. Да какая разница, выслушал и ладно. Он ведь — простой охранник. А лицо приятное, доброе даже. Мне бы до начальства достучаться, но где его найдёшь. Новая мафия, старая, лишь бы место достать, деньги уже не вернёшь», — думает она.
Мужик как-то ёрзает на стуле и произносит.
— Женщина, вы не нервничайте. Я начальника знаю. Приходите завтра к 10 утра. Я вам помогу с ним связаться. Лады?
Он встаёт и быстро уходит. Громкий хлопок сидения фанерного стула разбуженным эхом разносится по вестибюлю управы и занозой впивается в голову. Откуда этот звук? Ах, да! Такие же неуютные казённые стулья, соединённые между собой в тройки, с громко хлопающими сиденьями были во Дворце Культуры имени Ильича, куда она неуклюжей второклассницей бегала на занятия хора.
Пыхтя и потея, поднималась Верочка под самую крышу дворца, где находился небольшой концертный зал музыкальной школы. Похожая на мультяшную Фрекенбок, важная завуч и по совместительству руководительница хора проверяла все ли пришли:
— Второе сопрано: Полякова Вера, — произносила она сильным и низким голосом.
Раздавался хлопок сидения.
Я, — выкрикивала девочка и с повторным хлопком опускалась вниз.
Когда перекличка заканчивалась, стулья умолкали, и начиналось пение. Сначала — разогрев связок, упражнения для дыхания, а на закуску — песни:
«Ленин — всегда живой! Ленин — всегда с тобой!»
И дальше уже крещендо: «В горе, в надежде и в радости!»
Руководительница хора сосредоточенно артикулировала каждый звук. При этом очки с толстыми линзами сползали на самый кончик носа, она краснела, её массивная грудь плавно поднималась и опускалась.
«Среди долины ров-ны-я,» — бравыми голосами разливалось трёхголосное пение.
— Не забываем о цепном дыхании, здесь правая сторона первого сопрано дышит, теперь — левая, тихонько, слегка набираем воздух и выдыхаем медленно, терпим — терпим, тянем — тянем… чтобы мелодия гладенько, чистенько лилась».
Ах, как Верочка любила петь, и как быстро пробегало время репетиции.
После хора она заходила в библиотеку, а там — новые книжки, которые прочитывались вечером того же дня и оставались лежать в папке с нотами до воскресенья.
Как давно это было, в какой-то другой, ясной и предсказуемой жизни…
Следующий день выдался ясным. Кроткое декабрьское солнце раззадорилось и отражалось радужными бликами в обледеневших лужах. Вера преодолела крутой подъем к зданию управы, где уже припарковалась дюжина дорогущих иномарок.. Владельцы этих сокровищ стояли рядом, разговаривали. Среди них и новый Верин знакомый в спецназовской робе.
«Телохранитель, наверное, какого-нибудь начальника», — подумала она, — «Вот бы узнать, кто же из них директор рынка и к нему прорваться… Что же они там стоят так долго? Холодно, ведь. Наверно, тоже хозяина нового ждут».
Солнце слепило глаза, и Вера не могла разглядеть лица собравшихся людей. Но всё-таки она заметила, что вчерашний незнакомец стоит в центре этой группы, и порыв ветра донёс его слова: «Что это за бардак такой. Люди пашут, чтоб вам бабло упало, а вы же над ними издеваетесь. Совсем зажрались».
«Так вот с кем я вчера лялякала. Это он и есть новый хозяин. Вот это да! Неужели такое возможно? Вот у меня какой заступник…», — недоумевала Вера.
Она присела на бордюр. Позади — зрительские трибуны и лестницы вниз к футбольному полю. А перед ней здание управы с высокой башенкой и кабиной спортивного комментатора. «Где-то там за этими окнами — кабинет директора. Новый хозяин сможет смотреть сверху на свои владения. Там ведь весь город, как на ладони: и Днепр, и Левобережье. Здесь, на поле будут проходить тренировки. Воскресный рынок будет копошиться вокруг яркой лентой… Даже имени его не узнала. Как отблагодарить?».
Спустя несколько минут к Вере подошёл юркий, неприятный тип и небрежно протянул ей «потерянный» абонемент…
Самым светлым днём для Веры был понедельник, когда она могла, расслабившись в купе поезда «Симферополь — Варшава», читать какой-нибудь безобидный детектив Хмелевской или любовный роман с невероятно счастливым концом . А ночью включалась реальность: пограничники, таможня, сначала украинская, затем польская. На рассвете польский рынок, кишащий ворами, вечером — загрузка товаров в поезд. До границы нужно было успеть распаковать товар и спрятать его за обшивкой вагона. Ночью — таможня. Утром надо было заново весь товар упаковать. Возвращалась по четвергам: всё закупленное пересчитать, по местам для всех точек разложить, накладные приготовить. В пятницу в 5 утра выезжали вдвоём с мужем на «Металлург». Три дня отрабатывала, разрываясь между покупателями, проверкой реализоторов и наглыми сборщиками налогов из финансовых и, бог знает каких, органов. В воскресенье после рынка успевала заехать домой, а вечером опять в поезд.
Самое удивительное, что Вере нравилась её работа — продавать мужские рубашки и галстуки. Да, именно здесь, она поняла, что прошлая инженерная история была чужой. Ей нравилось общаться с покупателями, организовывать рабочие места, выискивать новые модели рубашек. Вера помнила все 500 расцветок своих галстуков и легко могла предложить самый подходящий к костюму и выбранной покупателем рубашке. Время было такое, что на рынок состоятельные граждане приходили каждые выходные. Прогуляться, что-то присмотреть, прицениться, так, между делом новую рубашечку прикупить, да, вот и галстук симпатичный в придачу.
И были вечера, когда собирали выручку, расплачивались с девчонками-реализаторами, а потом до полуночи комплектовали товар на следующий день.
И были утренние пробуждения, солнечные переходы из тьмы прошлого ужаса. Она на чердаке многоэтажного дома. Вокруг пыль, въевшаяся ржавчина труб, кошачьи какашки, занавеси паутины. В руках винтовка с оптическим прицелом. Вера ждёт, когда в окне дома напротив появится тот, кто подставил её мужа. Он был режиссёром большого кидка. Вера видела его глаза, ясные, светлые глаза, которые излучали наивную простоту и собачью преданность. «Да, он был прекрасным актёром. Ну, давай, выходи, давай же. Ты ответишь за всё: за спрятанных от бандитов детей, за украденные деньги и подделанные тобой документы, за поездки на разборки с оружием в Москву, Калугу, Воронеж. Ты ответишь за болезнь отца и проклятия обанкротившихся друзей. Ты ответишь за эти бесконечные звонки от бандитов, которых натравил на мужа, потерявшего всякий контроль над твоими махинациями». И она нажимает на курок… Открывает глаза. Спальня наполнена солнечным светом. Вера вся горит: «Слава Богу, всё хорошо… Не убила сегодня…Доченька, лялечка моя, просыпайся. Ой, какие глазки у нас сегодня, вишенки, а не глазки, ну-ка, умываться, одеваться. Эй, сынок! Я тебе новую книгу о викингах вчера купила »…
«Кто не выпьет капучино, день закончит без почина», «Вареники, пирожки, вареники», «Пельмени, борщ, блины» — разносятся по стадиону многоголосые переклички. А народ прибывает, рассматривая прилавки. Приближаются новогодние праздники.
— Ой, Вера, а что у тебя новенького? Ух, ты, какая красота! Мы всегда только к тебе бегаем, у тебя же каждую неделю всё новое, красивое. Ты приходи к нам в управу погреться, — обращается к ней какая-то уже примелькавшаяся женщина.
— А вы из Управы? Случайно не знаете, кто там сейчас шеф, как выглядит? — осторожно спрашивает Вера.
— Так я же из бухгалтерии. Не помнишь меня? Скидочку сделаешь? А шеф у нас новый — красавец Станислав, Стас. Такой хороший хлопец, богатырь. Он сейчас у нас чай пьёт, заходи.
Вера хватает с прилавка самую красивую рубашку, белую, батистовую, с воротничком под бабочку, просит соседку присмотреть за товаром и бегом в управу. Вот и он, спаситель, в классном фирменном пуловере, ухоженный, глаза весёлые, синие и улыбка открытая, как у Юрия Гагарина. Вера протягивает ему подарок.
Конечно, он узнал её сразу.
— Знаешь, дорогая, у моего брата свой магазин в Нью-Йорке. Не поверишь, он тоже рубашками торгует. У меня этих рубашек настоящих, фирменных — море. Но я твой подарок возьму (ух ты, воротник под бабочку и размер угадала), понимаю, что от сердца, — говорит он и подмигивает ей, как давней подруге.
Вера осмелев, произносит:
— Стас, а можно эти клоунские аукционы отменить? Так надоела эта нервотрёпка. Мы сами вам деньги принесем, только чтобы без стресса.
— Нет, дорогая, так не получится пока. Никак, извини.
— Понятно. А я… Я побежала, если что, я здесь справа, недалеко. Моё место прямо рядом с управой. Скоро Новый Год, покупателей много. Спасибо Вам! И с Наступающим!
«Так разве бывает? Это со мной? Почему «дорогая»? Надо бы после праздников новое пальто купить…», — невероятные мысли клубятся в Вериной голове.
Быстро отшумели новогодние торжества 1998 года. В очередные выходные января покупатели наматывали круги по стадиону в поисках подешевевших после праздников товаров. Высохшие стволы деревьев, припорошённые инеем, зябли в промозглости зыбкого дня. Вадька «Адидас» из соседней палатки подошел к Вериной витрине.
— Слышала новость: нового хозяина убили!
— Какого хозяина? Стаса?
— Да, его, кажется, так звали. Прямо на крыльце, у дома застрелили. Он гостей встречал нарядный, в белой рубашке с бабочкой. Машина со снайпером на секунду у ворот остановилась. У них там Новый Год праздновали. А жену с детьми майор в дом позвал заранее. Так что всё схвачено было. Двое детей осталось, — небрежно говорит Вадька.
— Не может быть. Двое детей… Не верю, он же такой, он здоровый, крепкий. — Верка, А ты, ты знала его? Как? Откуда? Молчишь?
— В моей рубашке, под бабочку, значит.
— Чего ревешь-то? Подумаешь, одного бандита убили. Другой найдётся.
Подошёл, как всегда ничего не понимающий, муж.
— Ты чего разревелась? Ну, хороший! Потому и убили, что хороший. Что теперь делать будем, а?
Вера оглядывается на здание управы, Серые стены, безжизненные окна. Над башенкой под бесцветным небом кружатся вороны. Слёзы заволакивают глаза, и птицы превращаются в черные треугольники, потом — в перья, а затем — в падающие ноты … И вдруг где-то изнутри слышится знакомый голос: «Не забываем о цепном дыхании, здесь правая сторона… набираем воздух и выдыхаем медленно, терпим— терпим, тянем — тянем… чтобы мелодия гладенько и чистенько лилась…»
— Собираем вещи. Холодно, поехали домой к детям. Вот они обрадуются, что мы рано вернулись, — медленно говорит Вера.
