Яков Наерман: Почти по Бабелю

Каждый день, когда отец уходил утром на завод, они с мамой не были уверены, что он вернётся домой. Любая связь с иудаизмом могла привести к аресту и тюрьме. В частности, обрезание. Но для моих дедушек необрезанный мальчик был как бы ещё не рождён.

Яков Наерман

ПОЧТИ ПО БАБЕЛЮ

Сидели мы недавно с друзьями в китайском ресторанчике, обсуждали последние новости. Кто-то упомянул очередное нападение на религиозных евреев — в Европе и в Нью-Йорке. Моя жена Света сразу сжалась: её сын и внуки — хаббатники, они постоянно носят внешние признаки — кисточки цицит, выглядывающие из-под одежды, кипы на головах мальчиков, а у взрослых мужчин — шляпы. И за них ей очень страшно.

Разговор незаметно перешёл к вопросу: стоит ли вообще соблюдать эти внешние отличия, во имя чего рисковать? Ведь если когда-нибудь начнутся погромы, наш дом с большой мезузой на входной двери станет одной из первых мишеней. Что и кому мы доказываем, выставляя своё еврейство напоказ? Не является ли жизнь самой высокой ценностью? И если так, разве не оправданы любые шаги, которые увеличивают шансы её сохранить?

Когда пришла моя очередь вставить слово, я сказал:

— Каждый решает этот вопрос для себя. У меня нет и не может быть слов осуждения для тех, кто ради безопасности детей или ради выживания скрывает своё еврейство. Ведь мы не осуждаем марранов в средневековой Испании или узников концлагерей, выдававших себя за татар, у которых тоже принято обрезание мальчиков. Но я хорошо помню, как ответил на такой же вопрос своему деду более полувека назад. Во многом за эти годы я изменился, но в этом с тем двадцатилетним собой полностью согласен.

— Расскажи поподробнее, — попросили друзья.

— Есть знаменитый рассказ Исаака Бабеля «Карл-Янкель», опубликованный в 1931 году. В нём рассказывается о суде над моэлем (человеком, который делает обрезание в соответствии с законами иудаизма), совершившим брит-милу без ведома отца. Ирония в том, что со мной произошло почти то же самое.

Я не религиозен. В синагогу хожу лишь дважды в году — на Песах и Йом-Кипур. И не столько молиться (увы, не научен), сколько чтобы погрузиться в привычную с детства музыку тысячелетних традиций. Мои родители, выросшие в атеистическом СССР, тоже были далеки от религии. Но мой дед по материнской линии был глубоко верующим и соблюдал все предписания. Что в советской Москве было на грани невозможного.

Так, мои бабушка с дедушкой никогда не ели колбасы, потому что кошерного мяса в Москве не было. Поэтому перед пятницей бабушка ходила на Птичий рынок за живыми курами. Я любил ходить туда с ней: там было полно всякой живности — аквариумные рыбки, собаки, кошки, черепахи, поросята и, конечно, куры. Перед Шаббатом мой дед Шмуэль, аттестованный шойхет (резник птицы), резал курицу по всем правилам галахи, а бабушка варила из неё невероятный суп. Они даже делали собственное кошерное вино из изюма.

А родился я в конце 1952 года, во время печально известного «дела врачей» — антисемитской кампании Сталина. И если бы Сталин не умер в марте 1953-го, евреев, как перед этим крымских татар или немцев Поволжья, сослали бы на Дальний Восток; всё для этого уже было готово.

Мой отец работал на автомобильном заводе ЗиС, где вся эта антисемитская истерия и началась. Директора Лихачёва сняли с работы за «неправильный подбор кадров», а подозреваемых в симпатиях к сионизму арестовывали прямо на рабочих местах. Каждый день, когда отец уходил утром на завод, они с мамой не были уверены, что он вернётся домой. Любая связь с иудаизмом могла привести к аресту и тюрьме. В частности, обрезание. Но для моих дедушек необрезанный мальчик был как бы ещё не рождён.

Обычно обрезание делают на восьмой день. Но поскольку отец, учитывая ситуацию, был категорически против, они дождались его командировки (мне было уже восемь месяцев) и в его отсутствие совершили обряд.

Когда папа вернулся, он был в ярости и в ужасе. Он обязан был донести в КГБ, что означало бы заложить и погубить деда. Промолчав, он рисковал собой. Дед предлагал сдаться добровольно, но отец отказался: сказал, что никто всё равно не поверит, будто он не знал. К счастью, Сталин к тому времени умер, и появилась надежда на послабления. В итоге пронесло. С мамой они тогда чуть не развелись. Потом постепенно всё забылось. Но отношения отца с тестем и тёщей уже никогда не восстановились — он так и не смог простить им этого «предательства».

Я же до двенадцати–тринадцати лет жил в постоянном страхе быть «разоблачённым»: в бассейнах избегал общих душевых, как и любых подобных ситуаций, не ходил в бани.

Спустя двадцать лет, в 1972-м, дедушка с бабушкой эмигрировали в Израиль. Расставание в аэропорту Шереметьево было мучительным. Мы были уверены, что больше никогда не увидимся.

В последний час перед разлукой мы с дедушкой уединились.

— У меня к тебе есть вопрос, — сказал я.

— У меня к тебе тоже. Начинай.

— Зейделе (дедушка на идиш), мы, наверное, больше никогда не увидимся. Все плачут, рыдают. И только ты один выглядишь не то чтобы грустным, а даже радостным. Почему?

— Янкеле, тебе, наверное, трудно это понять. Тысячу лет, сотни поколений, из года в год повторяли: «В следующем году в Иерусалиме». Повторяли так же, как христиане говорят о Втором пришествии. Это была фраза, в которую уже мало кто верил. И вот я не знаю, за какие такие заслуги, именно при моей жизни случилось чудо: из пепла возродилось государство Израиль. И мне, единственному из всех этих поколений, посчастливилось исполнить древний завет. Как я могу этому не радоваться?

А вы? Я уверен, что отсюда уедете. Неважно куда — не в Израиль, так в Америку, в Австралию, но туда, где вы будете свободны, где не придётся скрывать свою принадлежность к нашей нации.

— А теперь, Янкеле, мой вопрос. Решение за спиной твоего отца сделать тебе обрезание было самым тяжёлым в моей жизни. Я понимал, на что иду. И знаешь, в те моменты я думал об Аврааме, который был готов принести в жертву своего сына Ицхака. И вот сейчас, перед расставанием, скажи честно: ты жалеешь, что мы это сделали?

Я подумал несколько минут и ответил:

— Когда-то, вначале, я ненавидел эту свою физическую уникальность. Но постепенно начал испытывать гордость. В нашей семье я стал символом сопротивления, живым носителем тайны. Эта история дала мне особое чувство еврейской идентичности и глубокую связь, в частности, с тобой. Это позволило мне стать тем, кто я есть сегодня. Татуировку можно вывести, метрики купить, но это — навсегда часть меня. Оно сформировало меня таким, какой я есть. Сформировало те лучшие качества, которые у меня есть. Без этого я был бы другим. Лучше или хуже — не знаю. Но другим.

Мы обнялись. Он уехал, и больше я его никогда не видел. Спустя семнадцать лет он скончался — за несколько месяцев до того, как мы покинули Советский Союз. Но много лет спустя, гуляя по улицам Толедо или Измира и слушая рассказы о еврейском сопротивлении, я чувствовал себя не просто сторонним наблюдателем, а непосредственно причастным к нашей истории.

Послесловие

Обрезание моего первого внука состоялось в Лос-Анджелесе, в разгар пандемии, без традиционных празднеств и гостей. Тогда мой зять, католик по вероисповеданию, сказал, что одной из причин, побудивших его на еврейское обрезание для своего сына, была история моего собственного обрезания.

И я в который раз поблагодарил судьбу за то, что мы смогли тогда уехать. И за то, что нам больше не приходится скрываться или красться тайком, чтобы продолжать наши традиции. А чтобы наши дети и внуки действительно ценили те свободы, которые им здесь даны с рождения, мы должны рассказывать им эти истории.