Сергей Филиппов: Когда кому-то вдруг приспичит

Смотришь каждый день на новый ценник.
Каверз ждёшь со всех почти сторон.
Позвонит очередной мошенник?
Залетит в окно под утро дрон?

Сергей Филиппов

КОГДА КОМУ-ТО ВДРУГ ПРИСПИЧИТ

Когда кому-то вдруг приспичит
На новом жизненном витке
Писать и говорить на птичьем
Не всем понятном языке,

То это вовсе не фиглярство,
Народ к нему давно привык.
А есть ещё и канцелярский
Сухой чиновничий язык.

Иные школяры в десятом,
Девятом классе и восьмом
Владеют нынче лучше матом,
Чем нормативным языком.

И в уши аглицкой картечью,
Как-будто жизнь без них мертва,
Из чуждой нам по духу речи
Летят словечки и слова.

Суля России дивиденды,
И ты, как прихвостень, лакей,
Твердишь про тренды и про бренды
И вместо «хорошо»: Окей!

У каждого из нас на случай
Свой современный лексикон.
А где ж «великий и могучий»
Язык? Куда девался он?

Где то живительное СЛОВО,
Коль наш язык раскрепощён?
В романах Пушкина, Толстого,
Тургенева? А где ещё?

Кто предоставит экспертизу,
Насколько наш язык богат,
Раз всюду американизмы,
А Дума запрещает мат?

Что ж, подождём, коль нам ни к спеху,
Как разобьются в пух и прах
Слепые директивы сверху
И перегибы на местах.

Пройдём сквозь все каменоломни,
Увидим солнце из-за туч,
И кто-то снова нам напомнит,
Как он велик и как могуч.

хххххх

Дух бродяжий, ты всё реже.
Ни вам ветра, ни волны.
И не выплывут на стрежень
Стеньки Разина челны.

Пьяный, да к тому же в стельку,
Бывший грозный атаман.
Точно также, как Емелька
И Болотников Иван.

Не по Сеньке видно шапка,
Сабля, сбруя и ремень.
Не дождаться снова, бабка,
Нам с тобою Юрьев день.

Русь налево, Русь направо,
Тягло, барщина, ярмо.
Крепостное наше право
К нам явилось не само.

Чтоб устои были в силе,
Торопились поскорей
Опоить и опоили
Самых главных бунтарей.

Наконец-то россияне
Дружно встанут все во фрунт.
И вовек уже не грянет
Беспощадный русский бунт.

хххххх

В активных действиях замечен
Когда-то был. Теперь притих.
Шагать «вперёд заре навстречу»
Уже не в правилах моих.

Начав с нуля на месте голом,
Нацелившись на пьедестал,
Задрав штаны за комсомолом,
Как все, не думая, бежал.

Когда идёшь послушным стадом
В толпе таких же неумех,
Как сам, и думать-то не надо,
Раз кто-то думает за всех.

Себя не слыша в общем гаме,
Весь в радужных и дивных снах,
Хоть те же «думальщики» сами
Порой плутают в трёх соснах.

Но мир, считают люди, — вечен,
И все, кто и сейчас в игре,
Готовы вновь шагать навстречу
Кровавой утренней заре.

хххххх

Нередко чья-то гениальность
Нам — людям средним — застит свет.
У гениев своя ментальность,
Им узок общий трафарет.

Они все выстрадали право
Ни перед кем не падать ниц.
Не встретишь плюшевых Ландау
И гуттаперчивых Капиц.

Но есть какие-то вопросы,
Где весь их гений слеп и глух.
Где и они не кажут носа,
Не произносят мысли вслух.

И хоть людская гениальность —
Весомый жизненный мандат,
Всё ж осторожность, плюс лояльность
И гениям не повредят.

Ведь гений гением, а все мы,
(Ох, не накликать бы беды),
Заложники одной системы
И выходцы своей среды.

И пусть им не предъявят исков,
Кому, скажите, как не им,
Не понимать опасность рисков
Чернобылей и Хиросим?

хххххх

Можно враз дойти до точки,
Не дождавшись перемен.
Просидеть годами в бочке,
Как когда-то Диоген.

Жизнь прожить с надеждой куцей
И концы сводить едва,
Повторяя, как Конфуций,
Очень мудрые слова.

Можно не взирать на лица,
Можно свыкнуться с нуждой.
Можно даже перебиться
Где-то мудростью чужой.

Повзрослеть. На полдороге
Обрести и мощь и стать.
Но Конфуцием в итоге,
Так при этом и не стать.

Но, участвуя в дебатах
И не опуская рук,
Стать сначала кандидатом,
Позже доктором наук.

Да, куда деваться, — гены,
Не особенно сиять,
Но, однако ж, Диогенам
Свет от солнца заслонять.

хххххх

Не заниматься словоблудьем,
Покуда на вранье не пойман.
А жить, как все простые люди,
Желающие жить достойно.

Не безрассудно, слепо веря
Всем завереньям власть имущих.
А не боясь, по крайней мере,
Пытаться заглянуть в грядущее.

Грядущее, что с каждым днём,
Всё ближе, о тебе вздыхаем.
Тобой — так повелось — живём,
А с чем едят тебя, не знаем?

Пытаемся наладить связь.
Ломаем миллионы копий
В бесплодных спорах, находясь
В плену несбыточных утопий.

Златые горы шарлатан
Сулит всем. Спит вперёдсмотрящий.
А легкомысленный болван
Жить предлагает настоящим,

Спеша то в бар, то в казино.
А кто-то верит с трепетаньем
И жаждет встречи, а оно
Всю жизнь меняет очертанья.

хххххх

В союзники свои зачисли,
Суровый цензор. Мир не нов.
И там, где в нём нехватка мысли,
Всегда переизбыток слов.

Успех, считайте, обеспечен
Для диссертации, статьи,
Коль фразы сыплются картечью.
Поди, попробуй запрети

Словам звучать и изливаться,
Когда у нас со всех сторон:
Здесь — новоявленный Гораций.
Там — современный Цицерон.

«Слова, слова….» Да, ты не Гамлет,
Но временами стынет кровь
И у тебя, когда подавлен
И вынужден со всеми вновь,

Их беспрестанно подбирая,
Искусно прятаться в словах.
Молиться, слышат ли не зная,
Тебя Христос или Аллах?

Мир бесконечен. Слов в нём уйма.
И пусть вокруг отнюдь не рай,
Кто тихий, кто напротив — буйный,
Слова по вкусу подбирай.

И со времён аж Гостомысла
Всего на свете и «делов»,
Не растерять остатки смысла
За этой самой уймой слов.

хххххх

Живём лишь по наитию,
Хоть в нашей компетенции,
Предвидя ход развития,
Улавливать тенденции.
Чтоб быть во всей готовности,
Ведь только сверхвезучие
Отдать готовы полностью
Себя на волю случая.

Все водим пальцем по небу.
Сгораем, терпим бедствие,
Не предприняв хоть что-нибудь
От страха за последствия.
Потом кусаем губы,
Но лучше быть растерянным
И жалким, чем сверхгрубым
И сверхсамоуверенным.

Научно неподкованы.
Питаемся идеями
Не столько образованных,
Сколь сверхсамонадеянных.
А разум возмущённый
Кипит и днём и вечером,
Страшась сверхизощрённых,
Жалея сверхдоверчивых.

хххххх

Смотришь каждый день на новый ценник.
Каверз ждёшь со всех почти сторон.
Позвонит очередной мошенник?
Залетит в окно под утро дрон?

Помолившись Богу, на ночь глядя,
Изменять привычкам не с руки,
Доживаешь век свой, но ни ради,
Ни благодаря, а вопреки.

Пятница, суббота, понедельник.
День рожденья или Новый год.
Разница какая, рак-отшельник,
Вынужденный пятиться вперёд?

хххххх

Внимаешь с трепетом названьям.
Стучишься в запертую дверь.
Не верь ни чьим воспоминаньям,
Да и своим не шибко верь.

Метнув в противника свой дротик,
Как принято, стоит горой
И спорит немощный склеротик,
Увлекшись спором, как игрой.

Но прямота не добродетель,
Отлипни, ты не банный лист.
И не какой-то там свидетель,
А, как и все, немой статист.

Людская память не услада
И не связующая нить.
Не вспоминайте, что не надо
И что полезнее забыть.

хххххх

Друзья мои вконец раскисли.
Иссяк былой мятежный дух.
И полемические мысли
Высказывать не тянет вслух.

Одних среда и быт заели.
Другим всё боле дорога,
Неподкреплённая на деле
Ничем, иллюзия врага.

Всю жизнь сводить привыкли счёты
С идейным, классовым врагом,
Вот им и мнится — идиотам —
Вселенский заговор кругом.

Но в память прошлого не стану
Им укорять и, как Эразм
Из Роттердама, петь осанну
И славить глупость и маразм.

УЗНИК

—1-

Я — вечный узник, хоть не только мне
Сей тяжкий жребий жизнью уготован.
Всем, кто сидит со мной в одной тюрьме,
Не ведая, за что он арестован?

Тюремный завсегдатай, старожил,
Привыкший жить по общей разнарядке,
В конце концов я даже полюбил
Суровые тюремные порядки.

Тюремный срок, как многолетний стаж.
И пусть освободятся единицы,
Но даже им их каторжный багаж
В свободной жизни вряд ли пригодится.

Зато в неволе сидячи, усвой,
Сокамерник — не то же, что союзник.
Хоть он, тюрьма, такой же точно твой
«Бессменный арестант» и вечный узник.

—2-

Я не люблю всё, что мешает жить.
Преодолений, трудностей, препятствий.
И если спросят: «Быть или не быть?» —
Мой выбор будет — не сопротивляться.

Я сам себя определил в тюрьму.
И в ней, как узник с многолетним стажем.
И с рабскою покорностью приму,
Что мне в тюрьме предложат и навяжут.

Да, я от мира наглухо закрыт.
Но в этом добровольном заточенье
Я счастлив, ибо мой тюремный быт
Устраивает всех без исключенья.

И пусть в тюрьме моей и не бог весть
Как здорово, я в некотором роде
Почти что горд, и счастлив предпочесть
Его так называемой свободе.

хххххх

Во всём, друзья, необходим талант.
А говорить мы можем что угодно.
Разучивает юный музыкант
За стенкой то ли скерцо то ли рондо?

У каждого в шкафу есть свой скелет.
Возможно это правда? Может бредни?
Пижон, «как денди лондонский одет»,
А вдуматься, какой он к чёрту денди?

Талантов нет особых, ну и тьфу,
Наплюй на них, твоя судьба иная.
Пускай скелет, что прячется в шкафу,
Кого-нибудь другого донимает.

Ты не поэт, не маг, не чародей.
Не модный беллетрист или прозаик.
Живи, как большинство других людей,
Живущих без подобных притязаний.

Уж лучше так, чем вечно прятать в стол
Рождаемые сердцем строчки или
Внушать себе и остальным, что мол
Ты гений, но тебя не оценили.

хххххх

Как тайный шифр, как внутренний резерв
Духовный и как некий символ веры,
В поэзии всегда есть скрытый нерв,
Не может быть поэзии без нерва.

Покуда обыватель, в интернет
Войдя, сидит, кто в Яндексе, кто в Гугле,
На грани срыва нервного поэт
Ступать готов по раскалённым углям.

И, так сложилось долгими веками,
Настолько жажда истины остра
В душе поэта, голыми руками
Их доставать, коль нужно, из костра.

Условностями быта этикета
Досужими поэта не неволь.
Всю жизнь предназначение поэта
Переживать в себе чужую боль.

Чужие муки, беды и мытарства,
И предъявлять ему со всех сторон
Не в праве ни народ, ни государство,
Стихам своим хозяин только он.

хххххх

Дал богу Бахусу обет.
Не по твоей ли, брат, наводке,
Или таких, как ты, рецепт
Изобретён российской водки?

Любитель приложиться? Что ж,
Для всевозможных посиделок
Рецепт действительно хорош.
Жаль только множество подделок.

И если водку-эксклюзив,
Что соответствует рецепту,
Ты можешь выпить, закусив,
И чувствовать себя эстетом.

То от раскрученных умело
И узаконенных в правах
С ней многочисленных подделок
Болит нещадно голова.

хххххх

Каждый чиновник привык почитать
Чин. А сановник — сан.
Каждый охотник желает знать,
Где же сидит фазан?

Каждый сапожник, напившись в хлам,
Падал, не сняв сапог.
Каждый великий безбожник сам
Был для кого-то бог.

Каждый художник впадал в экстаз.
Каждый второй в психоз.
Каждый колхозник мечтал не раз
К чёрту послать колхоз.

Также, как каждый острожник в душе,
Даже отбыв свой срок,
Выйдя на волю, не мог уже
Напрочь стереть острог.

Каждый заложник цеплялся за шанс
Выжить в пылу борьбы.
Только весь фокус, что каждый из нас
Тот же заложник судьбы.

Так что ни деньги, ни слава не в счёт,
Коль существует рок —
Та же судьба, и кого-то ждёт:
Бедность, нужда, острог.

хххххх

Для тех, кто непрочь в одночасье
Поддаться дурному примеру,
Опорами символов власти
Становятся символы веры.

Известные каждому. Дабы
Любому бичу-алкоголику,
Живущему с нами, была бы
Понятна такая символика.

Чтоб в случае новой опасности,
Как это случалось нередко,
Напомнили о сопричастности
К незыблемой памяти предков.

А славные наши перуны
Для полного понимания
Затронут заветные струны
В глубинном его подсознании.

И можно сказать, что отчасти
Все наши черты и манеры
Под стать нашим символам власти
И символам нашенской веры.
Хоть в ком-то бурлят ещё страсти,
И живы былые химеры.

хххххх

Никаким не рад уже вестям.
Что поделать? Видно разбодяжил,
Разменял, растратил по частям
Дух свой беспокойный и бродяжий.

На дворе технический прогресс.
А, к примеру, к временам античным,
Как и прочим, ныне интерес
У людей весьма своеобычный.

А у большей части — никакой.
Что им эти римляне и греки,
Свой давно обретшие покой,
Раз мы все уж в двадцать первом веке.

Но при этом также, как они,
Не хотим жить мирно и спокойно.
Оттого и в наши с вами дни
Есть свои Пунические войны.

И всё тот же пресловутый крен
В тех, кто не считает нужным слушать
Остальных, твердя, что Карфаген
Непременно должен быть разрушен.

хххххх

«Ни мира, ни войны»
Л. Троцкий

Размыты ориентиры,
Убийственны расклады.
И ни войны, ни мира,
Хоть жить всем как-то надо.
И взгляды очевидцев,
Не взгляд со стороны.
Покой всем только снится,
Ни мира, ни войны.

Не зажили обиды.
Свежи ещё преданья.
Всё неприглядней с виду
Картина мирозданья.
Бессильна наша лира,
Все счёты сведены.
И ни войны, ни мира,
Ни мира, ни войны.

На новой карте мира
Всё больше жарких точек,
Где ни войны, ни мира,
Где нервы рвутся в клочья.
Тревоги атрибуты:
Сирены и клаксоны.
И вместо: «С добрым утром!»
Прорвавшиеся дроны.
Но остальному миру
Всё это хоть бы хны,
Раз ни войны, ни мира,
Ни мира, ни войны.

хххххх

История, новее не бывает,
Творилась на моих, друзья, глазах.
Снимала грунт, вколачивала сваи,
Бурлила и неслась на всех парах.

В людской толпе, средь шума новостроек,
Держась за руль, хватаясь за штурвал,
Жалел о том, что сам я не историк,
А то бы сел, учебник написал.

По воле сердца, не указке свыше,
Не для того, чтоб скоротать досуг.
Так написал, что лучше не напишет
И доктор исторических наук.

Но пронизав своим пытливым взглядом,
Сняв для досье и в профиль и в анфас,
Сказали мне историки: «Не надо.
Спасибо! Мы уж как-нибудь без вас».

Историк, как придирчивый редактор,
А посему особенно в чести,
Кто, изучив события и факты,
Их правильно сумел преподнести.

хххххх

Вы тоже, видимо, заметили,
Что кроме общей суеты,
У каждого десятилетия
Свои особые черты.

Возьмём хотя б пятидесятые,
Давно минувшие года.
Одёжка куцая с заплатами
И коммунальная среда.

Покуда лёд ещё не тронулся,
Но грянет оттепель — держись.
И едут по стране автобусы
И самосвалы марки ЗИС.

А вот уже шестидесятые,
Освободился пьедестал.
Выносят профили усатые
И бюсты грозные в подвал.

Но все надежды, устремления
И все слова про коммунизм
Забудут в очень скором времени
И спишут на волюнтаризм.

И вместо узких брюк и пёстрых
Рубах наденет молодёжь
Костюмы, сшитые по ГОСТу,
А кто покруче, брюки клёш.

Те и другие вместе взятые,
Крикливые и беспокойные.
А следом шли семидесятые
Года, унылые, застойные.

Невразумительные, вялые,
Окрашенные серой краской.
Грозящие нам небывалой,
Трагической для всех развязкой.

Ну а потом, подумать только,
Как всё стремительно и просто:
Застой, чуть позже перестройка
И уж лихие девяностые.

Но сколько в этой круговерти
Обрушилось на человека.
Они и плюс почти что четверть,
(Да, четверть), нынешнего века.

Какие были заголовки!
Какие открывались дали!
И как не вяжется концовка
С тем, что задумано вначале.

Как это всё на нас похоже,
Хулить, чем жили лишь недавно.
И кто нам растолкует, в чём же
Здесь «историческая правда?»

хххххх

Товарищи по счастью лишь спросят: «Как живёшь?»
Товарищ по несчастью отдаст последний грош.
Товарищ не оставит товарища в беде.
Товарищи по славе присвоят всю себе.
Товарищи по бизнесу доходы от продаж
Зажмут и мозг весь вынесут: «Когда долги отдашь?»
Товарищи по творчеству, устав от всех забот,
Не вспомнят имя, отчество, вас встретив через год.
Товарищи по партии не станут всем подряд
Выкладывать все карты, им Уставы не велят.
Мы были все товарищи в недавние года,
Сегодня обращаются к нам с вами: «Господа!»
А коли так, то прошлое пора давно забыть,
И, господа хорошие, всем вместе дальше жить.