Александр Ерёменко: Предназначение

Она видела гибель своих соседей и понимала, что ничего нельзя сделать. «Как это больно и как несправедливо! — думала она, предсмертно вздрагивая под ударами топора. — Как долго стояли мы здесь — но для чего? Для чего? Неужели никому из нас не дано было понять этого?»

Александр Ерёменко

ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

На лесной поляне росли кедр, кипарис, пальма и олива. Это был необычайный, разросшийся во все стороны света лес. Говорят, Некто насадил его в незапамятные времена.

— Не мог бы ты убрать куда-нибудь эту ветвь? — обратилась олива к раскидистому кедру. — Из-за неё мне недостаёт солнца.

— Куда же я уберу её, если она так выросла? — снисходительно ответил великан-кедр.

— Нужно просто быть выше ростом — и тогда тебе хватит солнечного света, — насмешливо посоветовала финиковая пальма.

— Подумаешь, нашла чем гордиться! — гневно зашумела серебристой листвой олива. — Высокий рост — это ещё не всё. Моя прабабушка, например, родилась от удара копьём, и благодаря ей целая страна была присуждена одной богине. А ещё…

— Если уж говорить о росте, то я выше пальмы, — вмешался обычно молчаливый кипарис, — к тому же я стройнее и красивее вас всех. А если говорить о родословной, так мы, кипарисы, вообще происходим от прекрасного юноши.

— Да что вы там спорите! — пророкотал, казалось, с небес кедр. — Посмотрите, как вздымаюсь я над всеми; разве сможет кто охватить мой ствол; целое войско может пировать под моими ветвями; словно свечи для благовоний вздымаются в небо мои шишки. Неужели не ясно, что я царь среди вас?

Трудно было что-либо возразить кедру, поэтому деревья на время приумолкли. Но все они были уязвлены и готовили возражения. Первой нашлась пальма.

— Конечно, многие гордятся знатностью своего происхождения, — сказала она, — но я не вижу ничего особенного в том, чтобы родиться из копья или даже от человека. Ведь сами ваши предки не приложили к этому никаких усилий. Мои далёкие предки были обыкновенной травой. Но они росли, тянулись, твердели. Они сами, собственными силами выбились в деревья. И потом: какая от вас, аристократов, польза? А я кормлю множество людей плодами сладкими, как мёд.

Такого хвастовства уж никак нельзя было вынести, и деревья зашумели, заволновались.

— Да знаешь ли ты, сладкоплодная дылда, что венком из моих листьев награждают победителей в состязаниях? — шелестела, силясь перейти на шум, олива. — Тому, кто оказался сильнее, быстрее, ловчее всех, рукоплещут тысячи людей, а на голове победителя красуется мой венец! — и она вызывающе шевелила своими жёсткими, острыми, словно короткие мечи, листьями.

— Что касается пользы, так из меня мудрейший царь построил дворец и храм, — пророкотал всегда невозмутимый в своём величии кедр.

— Если мне не изменяет память, то и мы с оливой были там задействованы, — съехидничал меланхоличный кипарис, которого обычно трудно было вывести из себя. — Но разве дело в этом? Не спорьте: суть не в том, какого кто из вас роста, у кого красивее листья или цветы…

— Тем более что некоторые вообще не цветут, — успела съязвить олива.

-… Кто получает больше влаги, тепла или света. Суть даже не в том, какую пользу кто из нас приносит при жизни или после смерти. Вглядитесь в глубины самих себя — и на вас наплывут воспоминания о прошлых жизнях, а если вглядеться ещё глубже, то и предчувствие будущих жизней с их невообразимыми возможностями.

— Нет, я этого не понимаю, — удивлённо покачала головой пальма, и пряди её изысканной причёски рассыпались на ветру. — Как это суть не в том, сколько влаги, тепла и света?.. Я, например, крепко стою в почве, корни мои — далеко в глубине. Я красива, стройна, многие меня хотят, и не скрою — я им не отказываю, даже летучим мышам. Зато посмотрите, как я плодовита. Здесь некоторые хвастались, что под их ветвями может пировать целое войско. Уж не их ли сухими орешками оно насытится? А я зато могу накормить целое войско. И это ещё не всё: из меня и муку мелют, и дома строят, и крыши сплетают, — она была так возбуждена, доказывая свою правоту, казалось, всё в ней утверждает жизнь, и огромные листья, подставляясь солнечным лучам, сладострастно обнимали стебель.

— Всё это детский лепет, — сердито ответил кедр, которого в глубине души раздражала недоступность пальмы. — Если что среди нас, деревьев, и ценится, так это могущество, сила, власть. Правда, мои семена не мясисты и не вкусны. Вот велика честь, что из косточек твоих фиников мелют муку для свиней! То-то и оно, что ты живёшь для хлева, а я — для храма. Но пока я жив, я всех вас подавить могу, а вы все, даже вместе взятые, меня подавить не сможете. Я вырасту ещё выше, корни мои протянутся вглубь недр земных, ветви раскинутся шире и шире, и не только олива, но и ты, красотка-пальма, и ты, чудак-кипарис, и все близлежащие кусты и деревья застонут под моей дланью. А я со своей высоты буду видеть многое, что вам недоступно.

— Мои плоды хоть и горьки, но они для доблестных, — гордо ответила невысокая олива. — Я вся для доблести и священнодействия: маслом моим натираются атлеты, заправляются светильники, воскуриваются алтари. И венцом моим награждаются герои и победители. Кипарис прав: суть не в тепле и влаге, но и не в плодовитости и пользе, и даже не во власти и могуществе. Суть в том, чтобы быть — как я — знаком славы.

Кипарис молчал, почти не вникая в спор соседей. Он грустил о прекрасном золоторогом олене, которого невзначай пронзило тяжёлое копьё. Но завершающие слова оливы вывели его из задумчивости.

— Я не так высок, как кедр, — сказал он. — Но посмотрите, как я устремлён ввысь — словно зелёная стрела, направленная в небо. Мне иногда кажется, что я так и взмою в эту синеву. Неспроста это. Говорю вам, что суть в других жизнях: в прошлых и будущих. Не будем кичиться ни плодовитостью, ни происхождением, ни красотой. Никто ведь из нас не знает, для чего мы предназначены.

Лесная жизнь была небогата развлечениями, поэтому все обитатели поляны не без интереса слушали спор деревьев, хотя каждый из слушателей имел при себе своё мнение.

— Не понимаю, ради чего они ломают ветки, — прошепелявила в недоумении осина. — Лично я предпочитаю вовсе не задаваться такими вопросами. Живи себе, пока живётся, — вот и вся суть.

— Не говори, соседушка, — вкрадчиво пролепетал обвивший её плющ. — Сколько там той жизни, господи! А как трудно зацепиться за что-нибудь путное среди этих великанов! Живи себе, размножайся, радуйся жизни, пока не сорвали тебя или не засох совсем. В жизни так мало наслаждений, а если ещё всякими умностями голову себе сушить — чтоб я распрямился!

— Эй вы, умники! — крикнула спорщикам осина. — Хотите, я вам скажу, для чего вы предназначены? Так же, впрочем, как и мы все в этом дурацком лесу. — И выждав эффектную паузу по всем правилам ораторского искусства, осина прошелестела: — Вы все сгорите в печи! Сгорите просто так, ни для чего. Просто людям в тот вечер будет холодно или же они захотят сварить себе суп.

Спорщики замолчали. Все другие деревья, окаймлявшие поляну, наоборот, тревожно зашептались, смутно предчувствуя свою участь.

Задумалась олива, вспоминая свою жизнь: как тщетно стремилась она подрасти, стать выше кедра, который постоянно затенял её; как искривился её ствол в поисках солнечных лучей; как старалась она выбросить побольше цветов, как многие из них опадали, не зачав; как она окутывала себя ароматом, чтобы хоть некоторые невзрачные беловатые чашечки понесли. Что же это всё — зря? Она чувствовала, как с каждым годом твердеет её древесина, растрескивается кора, проваливаются дупла. Неужели всё закончится каким-нибудь караванным костром, а то и крестьянскою печью?

Задумалась и пальма, прислушиваясь к движению живительной влаги в своём теле. Как буйно она цвела, ка прихорашивалась; как была щедра на любовь и ласку, как сладострастно раскрывала свои лепестки навстречу пыльце; как изнывала от сладости собственных фиников. И зачем всё это, ради чего? Ради мучительной гибели в языках хохочущего пламени?

Задумался и кедр, вспоминая свой неукротимый путь вверх и вширь; вспоминая, как постепенно становился самым могучим среди всех окрестных деревьев; как подставлял ветру раскрывшиеся чешуи шишек, чтобы далеко уносились крылатые семена, наполняя землю потомками славного царя лесного народа. И к чему это могущество, и власть, и сила? Всё поглотит огонь.

И кипарис вспоминал, как тянулся вслед за кедром, словно стремясь оторваться от земли. А ещё ранее, в самом начале: как тесно, темно и страшно было в земле; как пробудила его капля воды, попавшая в узенькое, словно клюв крошечного птенца, отверстие; как он стал набухать, шириться — и вот лопнула кожура, сковывавшая его члены (а он уже тогда как бы видел всего себя, зеленостройного красавца, вздымавшегося к солнцу, и знал, что будет таким). И как тонкий росток, не боясь ни ран, ни липких, сдавливающих объятий комков земли, протискивался сквозь них неведомо куда, зная лишь, что нужно устремляться в эту сторону, всё выше и выше; и как, наконец, после очередного усилия несказанный свет ослепил его. И что же: когда-то этот свет померкнет для него? Или он сам должен будет отдать накопленный свет?

Прошло много лет. Однажды пришли на поляну лесорубы и срубили много деревьев. Среди прочих срубили они и пальму, и кедр, и кипарис. Последней срубили оливу. Она видела гибель своих соседей и понимала, что ничего нельзя сделать. «Как это больно и как несправедливо! — думала она, предсмертно вздрагивая под ударами топора. — Как долго стояли мы здесь — но для чего? Для чего? Неужели никому из нас не дано было понять этого?»

Центурион Лонгин как всегда был немногословен.

— Смотри же, Феохар, — сказал он гарнизонному плотнику, — чтобы к полудню все три были готовы. Приказ самого прокуратора.

— Всё будет в лучшем виде, господин, — уверял его Феохар. — Разве я когда-нибудь подводил? Ведь бывали заказы и покрупнее. Помнишь, как…

Но Лонгин жестом остановил его.

— И для одного креста сделай табличку. Придёт Квинтилий, отдашь ему этот текст, — центурион сунул в руки плотнику восковую дощечку, — пусть напишет на таблице. Да предупреди, чтоб в этот раз без ошибок, текст составлен самим прокуратором.

Феохар кивал с подобострастием усердного исполнителя.

— Так что, неужели правда, что он царского рода? Говорят, будто…

Но Лонгин, недовольно поморщившись, вновь прервал плотника.

— Больше слушай всяких болтунов. Тебе хорошо известно, что царский род у нас ныне один — род Божественного Юлия. Так смотри же, к полудню я пришлю солдат.

Войдя в мастерскую, Феохар первым делом надавал оплеух подмастерьям. Без этого — он-то уж знал — никакая работа не пойдёт. Вскоре кресты для разбойников были готовы.

Третьим крестом Феохар решил заняться сам: как-никак для царя иудейского. И хотя рассудительный плотник мало верил тем небылицам, которые рассказывались про этого несчастного, но мало ли, как всё обернётся, — ведь мир полон чудес. К тому же, говорят, этот смутьян и сам не был чужд плотницкому ремеслу. Что ж, Феохар не ударит в грязь лицом перед коллегой.

Длинный, гладко обтёсанный брус из кипарисовой древесины взял Феохар; присоединил к нему перекладину, распиленную из пальмового ствола; доску из кедровой ветки прикрепил внизу для подножия; дощечку, изготовленную из оливы, с уже начертанными на ней четырьмя словами, прибил вверху Феохар.

И взвалили крест на плечи измождённого человека; и нёс он его по улицам многолюдного города, шатаясь и падая под ударами бичей; и пригвоздили его к кресту, и воздвигли крест меж двумя другими на вершине холма; и одни плакали, другие смеялись, иные же бросали кости; и тьма великая разлилась над землёю, и священная завеса разорвалась в храме.